ИДЕАЛЬНО ДО ПАТОЛОГИИ

Шемякин "Сцена на кухне-1"

Выставка эскизов Михаила Шемякина к балету «Щелкунчик»

Выставка шемякинской графики «Карнавалы Санкт-Петербурга» шла в галерее Аллы Булянской почти всю весну, но никакого эха после себя не оставила. Не то чтобы она была хуже выставки эскизов к «Щелкунчику» — не тот Шемякин человек, чтобы в галереи помельче отдавать работы поплоше, таких у него нет, просто Музей личных коллекций (МЛК) в отличие от галереи Булянской в последнее время поднаторел на ниве пиара.

Окончательно это стало понятно на недавней выставке фотографа моды Питера Линдберга, которая была так грамотно профинансирована и представлена в СМИ, что директор Московского Дома фото скрипела зубами от досады. Государственного масштаба моду на Шемякина МЛК поймал как нельзя кстати: вчерашний диссидент сегодня готовит Петропавловскую крепость к трехсотлетию Санкт-Петербурга, открывает институт искусств имени себя в Париже с филиалами в Москве и Петербурге, всюду вхож, вплоть до президента, и все это пока не так броско, чтобы резало глаз.

Эскизы к «Щелкунчику», выставленные на Волхонке, агрессивно презентуются всеми масс-медиа как главное артсобытие конца лета в жизни Москвы. Правда же в том, что эскизы эти гораздо лучше самого мариинского спектакля, к которому они были нарисованы.

Гофмановский дух, о воссоздании которого так радел Шемякин, изначально был настолько сказочным, зловещим и волшебным, что любая вклинивающаяся в него настоящая пятка или рука (пусть и балетно профессиональная) оказалась чужеродна именно своей теплокровностью и антимеханистической непредсказуемостью. Гофман остался только в эскизах, а сойдя с них, тут же разорвался на тысячу кусков. На листах же — пожалуйста. Шемякинская Гофманиана во всей красе — пойманная за хвост уютная дьявольщина, лукавое бесовство — только квадратные метры экспозиционных площадей подай.

В пяти залах музея «Щелкунчик» развешан поактово, как если бы танцевали сам балет. Пролог, акт первый, второй… Более всего поражает идеальная до патологии выписанность тушью каждой мельчайшей детальки костюма, крысиного носа, волосков хвоста и подробность ремарок. Уличить автора в хвастовстве владения техникой трудно: среди выставочных листов с нечеловечески аккуратно выгравированным витиеватым факсимиле — M. Chemiakinе — затесался эскиз, сделанный на листе гостиничного блокнота под шапкой D'Angletterre Copenhagen явно для себя, полуслучайно, и он аккуратен ровно в той же нечеловеческой степени. Ремарки же так основательны и вполне литературны, что иногда способны заменить изображение: «Гости уходят с праздника через погреб в бочкообразных шубах, напоминающих чудовищные коконы. Гуськом за ними тянутся дети, так же, как и взрослые, похожие на бочонки; их повязанные вокруг шей платки торчащими концами напоминают заячьи уши».

Галерею крысиных портретов открывает специально придуманный к спектаклю кардинал Крыселье, но его внешняя анемичность привлечет внимание только самых заядлых физиономистов. Зато куда как брав крысиный офицер — его серый камзол благодаря шемякинскому знанию всех оттенков серого выглядит богаче самого алого бархата и самой золотой парчи, а роскошные усы и кончик длинного хвоста вот-вот задрожат в предвкушении новых сражений и интриг.

«Парадному» портрету подмигивают с противоположной стены крысята-поварята — их танец с сосисками в разных ракурсах, пожалуй, и есть самый веселый и безобидный образ на этом нешуточно дьявольском пиру. Чего стоят одни эскизы елочных игрушек — недобро подмигивающие стеклянные колокольчики с высунутыми, как у повешенных, языками, лопающиеся улыбки и острые мохнатые ушки полумесяцев. А недобро ухмыляющаяся румяная кухарка в бюргерском чепце с отрубленным хвостом в одной руке и окровавленным ножом в другой вообще запоминается надолго. Зимний шемякинский кошмар, положенный на душное московское лето, — это суровое испытание, но дьявольская сторона Гофмана схвачена, дофантазирована и подана уж больно лихо.

К тому же кто еще сегодня назовет рисунок к массовой сцене «Нападение Снежной Бури» или, например, «Эскиз к декорациям вальса Снежинок», где и Буря, и Снежинки — персонажи самые что ни на есть одушевленные? Только Шемякин, мрачный педант, но и романтик до мозга костей.

P.S.Музей личных коллекций при ГМИИ им. Пушкина, Волхонка, 14, до 25 августа