Страна рыб

– Я тебя умоляю, давай не будем говорить, что ты журналист, ладно? Скажем, что ты писательница, например, и что ты просто пишешь книгу о хлопке, — говорит мне подруга Умида по дороге в деревню.

— Да какая ж разница, — недоумеваю я. — И потом, это нечестно.

Про честно или нечестно Умида рассуждать не хочет, а про разницу считает так:

— Писатель — он просто пишет себе, и все. А журналист — ходит и спрашивает, выискивает, вопросы задает. У нас вопросы лучше не задавать. Вот и ты у меня ничего не спрашивай, умоляю.

Вот так на три дня я стала писательницей, которая пишет книгу о хлопке. Три дня прожила я в гостях в самой обычной узбекской деревне. Вопросы все равно задавать пришлось — общалась я, правда, в основном через переводчика, потому что по-русски в сельской местности почти никто не говорит, за исключением остатков старой интеллигенции и мужиков, служивших в армии при Союзе.

Любой идущий мимо тебя по деревенской дороге школьник обязательно скажет четко и безо всякого акцента «здравствуйте!» по-русски, и ты на эту четкость купишься и начнешь спрашивать что-нибудь еще, и тебе что-нибудь еще ответят. Допустим, на следующий вопрос: «Как тебя зовут?» — школьник помладше скажет опять без малейшего акцента «здравствуйте», а школьник постарше может сообщить, что «Ташкент — столица Узбекистана».

С английским дела обстоят примерно так же, но бог с ним, с английским, — Англия для местных жителей понятие абсолютно марсианское, да и Америка теперь для Узбекистана, склоняющегося с азиатской гибкостью от одних друзей к другим, наипервейший враг, — но русский-то! Ведь не то что каждый второй — чуть не каждый первый едет или ездил в Россию на заработки.

— Ха, — говорит мне местный торговец Адиль, проработавший в России строителем несколько лет, — чего здесь учить — менты на месте научат.

И вот тут крыть мне особо нечем.

Преподаватели обоих языков в деревенской школе существуют, и уроки проводятся. Педагогическая метода, в результате которой можно ТАК не выучить другой язык за десять лет и при этом иметь вполне приличные отметки, называется массовый сбор хлопка в ущерб жизни, здоровью и какому бы то ни было здравому смыслу.

Каждый день с утра толпы маленьких рабов на всех концах великой хлопковой страны собираются во дворах своих школ. За спиной у каждого не ранец с учебниками, а большой белый матерчатый мешок с тонкими лямками, завязанный кокетливым узлом. В деревне, где была я, хлопковое поле совсем недалеко — километрах в двух, и мы бредем эти два километра, бредем вдоль пыльного и шумного шоссе, ничем не отличаясь от сотен тысяч других детей и учителей на других дорогах. Меня спрашивают, не журналистка ли я, и, узнав, что я всего-навсего писательница, облегченно вздыхают. А я благодарю Умиду за прозорливость.

У кого-то с собой прихвачен ломоть лепешки, две девчонки тащат арбуз. На поле я честно надеваю через плечо мешок, дети показывают мне, как вырывать белую ватку из коробочки, — и мы идем вдоль нескончаемых рядов низеньких кустиков. Это уже пятый сбор, хлопок не очень хороший, на золото, пусть даже и белое, явно не тянет, но нужно собрать весь. Полузасохшие кусты цепляются за одежду, коробочки плохо открываются, спина затекает через полчаса, страшно хочется пить. Я набираю один неполный мешок — это меньше килограмма — и сдаюсь, а дети продолжают собирать.

Некоторые закутывают лица платками, чтобы хоть как-то защититься от хлопковой пыли. Они невероятно выносливые, эти дети, а я вот думаю: если боксера Кличко взять да на три дня поставить на поле, он больше на ринг уже никогда не выйдет — форму потеряет.

Помимо летних каникул, сбор хлопка идет в сентябре и октябре. В декабре очень часто дети не учатся — школы нечем топить, в январе — каникулы, потом опять нечем топить, потом наступает март — самый продуктивный в смысле учебы месяц, а в апреле — пожалте бриться, нужно пропалывать хлопок. Поживите в таком режиме пару-тройку лет — и мы посмотрим, что вы будете отвечать на вопрос «Как тебя зовут?», да еще заданный на иностранном языке.

Прогулять хлопок — хуже, чем прогулять школу. У меня до сих пор стоит в ушах визгливый голос золотозубой директорши школы, чихвостившей двух мальчишек, обалдевших, видимо, от бесконечного сбора и попросту прогулявших очередной поход на поле.

Настроение поднял урок математики у малышей. Фарида, немолодая учительница с высоким резковатым голосом, с собранными на затылке в пучок седеющими волосами и искрящимися глазами-звездочками, совершенно творила чудеса. Она давала урок, на котором всем было интересно. Работал весь класс, вот весь класс — работал, думал и соображал!

Самым большим счастливцем оказался мальчик, который сначала, стоя у учительского стола, что-то считал в голове, а потом ВМЕСТЕ с учительницей — в этом и было главное счастье — проверял посчитанное на маленьких детских счетах. Фарида объясняла новый материал, шутила, кому-то исправляла ошибки, одновременно была в разных уголках класса — и все это так легко, стильно и красиво — любой бы после такого урока посчитал, что лучше математики предмета нет. И так мне стало обидно, что проклятущий этот хлопок отнимает у Фариды уроки, а у детей — отличного учителя, но здесь это, судя по всему, мало кого волнует. Скорее все наоборот — дурацкие уроки отрывают детей от решения важнейших стратегических задач по сбору хлопка.

Одна девочка спросила меня:

— А сколько ваши дети собирают хлопка?

И на мой ответ, что нисколько и никогда, она озадаченно протянула:

— А что же они тогда собирают?

Собиральщики хлопка, которых я, обессилев, малодушно покинула на поле, вернулись обратно часам к трем. Было их 180 человек, и собрали дети 700 килограммов, заработав на всех 700 рублей, что даже для Узбекистана совсем немного. Но и это немного получат они ой как не скоро — когда фермер, на земле которого они работали, сдаст полностью урожай, рассчитается с кредитами и возьмет новые. Земля в стране отдана фермерам в аренду на 50 лет, и у каждого из них есть план по сдаче продукции государству. Если план не выполнен, фермер за свой счет должен купить недостающее. План, понятное дело, всему голова.

У местного фермера Асомиддина во владении тридцать гектаров земли, больше половины занято хлопком.

— А что, — говорю я, — всё дети на полях работают, неужели техники никакой не придумано?

— Как это не придумано, — вроде бы даже обижается Асомиддин. — Есть американские трактора, отлично работают, только их никто не берет: аренда такая высокая, что невыгодно.

Вдруг он спохватывается:

— А у вас есть разрешение, чтобы со мной разговаривать и спрашивать тут все?

И я понимаю, что разрешения на разговор лично с Асомиддином у меня нет и взять его мне негде.

Спасает положение привезшая меня в деревню Умида:

— Раз ей разрешили в нашу страну приехать, — говорит она знающим тоном, — значит, может и с тобой разговаривать. Она же писательница, не журналист.

— А-а-а, — говорит Асомиддин, успокаиваясь. — Если писательница, тогда ладно.

И мы садимся пить чай, а дочка Асомиддина читает собственные стихи про папу, который служит народу, выращивая хлопок. Стихи напечатал узбекский детский журнал. Хорошо быть писателем, особенно в Узбекистане!

Часов в пять утра на работу собирается кассоб — деревенский мясник. Я прихожу чуть позже — и то, что было быком Мишкой, уже бездыханно лежит во дворе. Мясник свежует тушу ножом с наборной ручкой, увенчанной головой льва.

— Какой у вас нож затейливый!

— Это ребята давно подарили. Со службы привезли.

Он протягивает мне нож, на котором выгравированы корявые буквы «Привет из Волгограда». Хозяин с братьями навешивают мясо на крюки, а кассоб, поглядывая на это, говорит:

— Вот раньше были быки — по четыреста пятьдесят килограммов. Теперь таких не выращивают — комбикорма нет, кормить нечем, пасти негде — земли отданы фермерам.

Вскорости мясник сидит в своей маленькой лавочке, торгует свежим мясом, заодно у него можно прикупить какую-нибудь мелочь и позвонить по телефону. Мишкину шкуру кассоб продаст в Казахстан — раньше был завод рядом в городе, да его снесли, сделали рынок.

Другой не менее популярный и нужный деревенский персонаж — тегермон, мельник. Мельнику все традиционно завидуют и подсчитывают, сколько он зарабатывает. За день мельник намалывает две тонны муки — так все считают — и берет себе пять кило с каждого мешка. Сама мельница — китайская и куплена за тысячу долларов, которые мельник умудрился накопить еще до того, как стал мельником. Мука хранится почему-то в русских мешках с надписью «Крупа в ассортименте. Мука ржаная. Алтайский край, п. Советское». Работы у мельника — хоть отбавляй, он бы, может, молол хоть круглые сутки напролет, да на ночь в деревне отключают свет. Кстати, здесь до сих пор нет газа и готовят все на огне во дворе.

Из персонажей, которых в русских деревнях нет, я встретила Гафура — хозяина бойцовых петухов. Он занимается их разведением уже больше тридцати лет и каждую осень выставляет на традиционных соревнованиях в Самарканде на стадионе. Здешние петухи ездили и в Россию и бились там, как сказал Гафур, насмерть. А в домашней жизни петух, по происхождению филиппинец, ведет себя вполне пристойно, уважительно относится к хозяину, и даже маленький хозяйский сынок его совершенно не боится.

Птиц здесь вообще любят, во многих домах во дворе повешены затейливые конусовидные мелкоплетеные клетки с разными чудно поющими птичками. И вечером или черной, внезапно, словно бы из ниоткуда, спустившейся ночью, сидя на крыльце, можно слушать незатейливую песенку: битбельдек-битбельдек-битбельдек, что по-узбекски и будет чик-чирик.

– Отгадай загадку, — говорит мне один рабочий в пункте по заготовке хлопка, — маленький, беленький, всех раком поставил.

— Президент Каримов в старости? — спрашиваю я весьма опрометчиво, не сообразив, что речь идет вовсе не о Каримове, а о белом золоте. И тут же вижу, как люди вокруг в буквальном смысле цепенеют. Никто никак не реагирует, и все усиленно делают вид, что ничего не слышали. Это происходит всякий раз, когда просто упоминаешь имя руководителя страны, независимо от контекста. Президент Каримов — тема не просто запретная или крамольная, это тема, не существующая для разговоров ни в каком виде. Причем не только президент Каримов, но и все, что хоть в какой-то мере может быть с ним связано. И личность, и деятельность президента и его ближайшего окружения окутаны плотной завесой тайны с таким же тщанием, с каким бывшая несвободная женщина Востока была окутана чадрой.

Таинственность придает личности недостающий масштаб, а на окружающих наводит дополнительный ужас. Ты чувствуешь здесь не устрашающую мощь государства, но существование некоей тайной силы, которая постепенно, как паутина, обволочет и опутает тебя, и станешь ты маленьким коконом, с которым можно делать все, что угодно. Нам, с нашей площадной любовью к вождям, с привычкой проявлять верноподданнические чувства прилюдно такой вид тирании пожалуй что и неведом. Портретов Каримова нигде не видно, на публике он не появляется, и даже для праздничного концерта по случаю Дня независимости его снимают отдельно от народа, предварительно оцепив вокруг два квартала, — чтобы уж действительно никто ни от кого не зависел.

На всех дорогах страны через каждые сорок-пятьдесят километров установлены милицейские посты, дорога возле них сужается или специально перегораживается чуть ли не противотанковыми ежами, и возникает законный вопрос: кто кого больше боится — президент Каримов своего несчастного народа или народ своего вечно прячущегося от всех президента. Я ответа пока не нашла, но эффект от милицейского присутствия в таком необузданном количестве почувствовала на себе: в Ташкенте мне стало казаться, что за мной следят и даже мнимое писательство не спасет меня от разоблачения и расплаты.

В Ташкент я еду на попутке с разбитным водителем Шарафом, которому пока, по счастью, не успели подрезать язык. Шараф говорит:

— Мы стали страной рыб — все молчим, лучше уж быть, как раньше, страной баранов — хоть поблеять иногда можно. Но если кто-нибудь узнает, про что мы тут с вами разговариваем, не то что меня — следа моих кроссовок никто никогда не отыщет.

Дорогу как раз переходит стадо — впереди, как пионервожатый, идет мужик в шляпе, в руках — поднятый красный флаг.

Мы обгоняем целые караваны огромных трейлеров, везущих подержанные «мерсы» и «Ауди» из Дубаи через Иран, Туркменистан, Узбекистан в соседний Казахстан на продажу. Местные жители ездят в основном на «Жигулях» и «Волгах» или на маленьких неустойчивых шарабанах, сделанных в Андижане на совместном с корейцами предприятии. В мультфильмах на таких шарабанах, как правило, ездят ежики в гости к свинкам и бурундучкам.

Шараф вспоминает, как мальчишкой в перестроечные годы он ездил со всей семьей на Новый год в Москву. Даже дедушка поехал, а было дедушке тогда почти под девяносто. У деда была большая белая борода, и ходил он в красивом расписном халате, опираясь на палку. И вот аккурат около цирка на Цветном бульваре некий слегка поддавший и очень веселый гражданин, увидев деда во всем этом великолепии, подбежал к нему, уцепился за бороду, подергал ее несколько раз для верности да и стал орать на всю улицу:

— Люди, смотрите, настоящий Дед Мороз приехал!

А вообще-то хорошо и весело говорить про Россию не следует. В чудесной книжице, названной «История Узбекистана», читателю очень четко объясняется, как хорош, богат и свеж был бы этот край, если бы не пришедшие с севера завоеватели. Схема книжки очень проста: все хорошее делал народ Узбекистана, а все плохое — Центр (читай монстр) — так здесь именуется Россия. Если развивается промышленность, то или сама по себе, или усилиями народа, а если химкомбинат отравляет все вокруг — это происки Центра.

Прочитав все четыреста тридцать страниц, и дурак поймет, что Центр поставил перед собой сознательную задачу по планомерному уничтожению и дискредитации великого узбекского народа. А народ этот и заводы построил, и грамоте всех обучил, и войну выиграл — ведь, оказывается, в самые ответственные моменты на поле сражения появлялась группа храбрых узбекистанцев и переламывала весь ход битвы, правда, не уточняется, появлялась она на конях с нагайками или все-таки на советских танках.

Можно всю эту плоскую ересь вроде бы и не читать, да вот беда, книжица — учебник для учащихся общеобразовательных школ, издание второе, переработанное, дополненное и утвержденное Министерством народного образования Республики Узбекистан. Жаль только, что из него невозможно узнать правду о той жестокой и страшной стране, в которой мы все жили.

От учебника не отстает и экспозиция Музея истории страны. Несколько стендов здесь посвящено знаменитому «хлопковому делу», на одном из них — черно-бело-красные страшные рисованные портреты следователей Гдляна и Иванова и броская надпись по-русски — оборотни! Во как!

А выйдя из музея, идешь в метро, садишься там в поезд, сделанный в 1985 году на Ленинградском вагоностроительном ордена Октябрьской революции и ордена Красного Знамени заводе имени Егорова, и едешь в маленький музей Есенина, вспомнив по дороге, что сегодня — день рождения поэта и что бывал он в этих краях в 1921 году.

В музее можно случайно наткнуться на Пожилую Даму — Дама будет в розовом костюме, и спина у Дамы будет, как у выпускницы Смольного института — натянутой струной, — и говорить Дама будет на таком русском языке, какого и в России почти уже не сыщешь.

Дама окажется директором музея Ахматовой и старой знакомой артиста Юрского — почти полвека назад, увидев в ленинградском БДТ «Горе от ума» с блистательным Юрским — Чацким, Дама пришлет ему в благодарность огромную посылку с сухофруктами — сухофрукты съедятся, дружба останется.

И вечером за чашкой чая Дама расскажет, как девочкой ходила по ташкентским госпиталям петь и плясать раненым и как видела и слушала там высокую горбоносую женщину, читавшую свои стихи. В гостях у Дамы случится еще один певец и сочинитель. Гитары рядом не окажется, и он а капелла запоет чуть надтреснутым голосом «Нежнее нежного твое лицо», которое положил на свою мелодию. Певец ходит в старой ковбойке, у него очки с приделанными дужками, он работает где-то курьером — но это не имеет никакого значения.

А что имеет значение?

Может быть, вот эти строчки, написанные посреди немыслимой войны Анной Андреевной здесь, в Ташкенте, в доме, который смело землетрясение 1966 года:

Мангалочий дворик,

Как дым твой горек,

И как твой тополь высок…

Шехерезада

Идет из сада…

Так вот ты какой, Восток!

P.S. Мои паранойя и мания преследования стали рассасываться, только когда самолет миновал узбекское воздушное пространство. И уже в Домодедове, пройдя пограничников и проплыв мимо таможенников на зеленый коридор, я окончательно поняла, в какой бесконечно счастливой и потрясающе свободной стране я живу! Вот за это, пожалуй, я и могу сказать спасибо президенту Каримову, повторив за мудрецами, что все познается в сравнении.
P.P.S. Памятуя слова водителя Шарафа, я поменяла в статье имена всех живых людей, кроме боксера Кличко, артиста Юрского и президента Каримова.