ВЛАСТЬ И ВЛАСТИТЕЛИ ДУМ

Вопрос:

«Как вы думаете, должен ли и может ли в России во главе страны быть интеллигент?»

(интернетный псевдоним —

Борисыч

).

Смею предположить, что читатель моих предыдущих статей («Новая», № 82,83) ждет ответа, скажем, такого: не может, увы.

Что «не может» — точно так. Но вот «увы»…

Да не должен! И слава Богу. Хватит, был уже один — точно интеллигент по воспитанию и среде, плоть от плоти шестидесятнической интеллигенции (чай шестидесятники были и в XIX веке, тоже своего рода идеалисты, правда, не либерального, а радикального толка, руководившиеся Писаревым и Чернышевским).

Конечно, это не значит, что выпускник Казанского университета хуже недоучившегося тифлисского семинариста. Но само презрение Ульянова-Ленина к интеллигенции — тоже (цитата) «чисто «интеллигентское» отношение» (горьковские слова, да не о нем, не о Ленине, а, бери куда выше, о Блоке).

Интеллигент вообще ведь и вправду не тот, кто получил «право на ношение нагрудного знака «Интеллигент», пусть даже на обороте лацкана» (скромность), как талантливо иронизирует на мой счет Гоша Трошин. А интеллигент, отказавшийся от интеллигентности, стыдящийся выглядеть «интеллигентишкой», — пусть извращение, но распространенное, подобие выкреста, немедленно (случается) становящегося антисемитом, и все же он не способен забыть своей изначальности. Оттого особенно лютый по отношению к ней.

Хрестоматийный пример: когда в знаменитых «Вехах» интеллигент Гершензон запечалится, что между его сословием, «страдающим» за народ, и этим самым народом образовалась такая пропасть, что впору благословлять власть, «которая своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной», то эту горчайшую, саркастическую фразу ликующе передернет интеллигент Ленин, объявив, будто здесь — всамделишная благодарность штыкам и тюрьмам.

Чем явит родовую интеллигентскую черту: доверительное почтение к тому, как сказано. На сей-то раз — лукавый расчет на чрезмерное доверие к слову в интеллигентской среде…

Но это лишь начало ответа на вопрос о гипотетическом интеллигенте во власти. Оставим в стороне слишком очевидное: так называемую «отрицательную селекцию», неизбежную при движении во власть (в результате чего и возникает, в частности, интеллигент-выкрест, интеллигент без интеллигентности, хотя выдвиженцы из этой среды сами по себе редкость, почти нонсенс). По видимости слегка отступая от заявленной темы, вспомним великую речь Достоевского о Пушкине. То ее место, где Федор Михайлович, в данном случае — истинный, истовый интеллигент антиленинского типа, фантазирует насчет Татьяны, героически не бросившей своего «старика» (и откуда, спрашивается, он взял, будто генерал 12-го года, приятель двадцатишестилетнего Онегина, может, сверстник генерала Сергея Волконского, — старец? А все для ясности мысли). И вопрошает: способен ли кто начать строить царство всеобщей гармонии, замучив для этого «всего только одно человеческое существо», притом «не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика?..».

Да Господи! Ведь политик — и не только «какой-нибудь» Сталин, Гитлер, Мао, Пол Пот, а «какой-нибудь» интеллигентоподобный Кеннеди — просто вынужден ежедневно перешагивать через «слезинку ребенка» или муки «несчастного старика» — ради элементарной (своей, не чужой, тем более не общечеловеческой!) государственной прагматической пользы. Пока существует государство, институт насилия. И если говорим: политика — грязное дело, то ведь и в том смысле, что политику — не худшему, даже неплохому — приходится пачкать руки в земной грязи.

Нехитрый вывод: интеллигент во власти немыслим. Выкрест-интеллигент — вроде Ленина — страшен.

Отменно пишут — ибо мыслят — читатели «Новой». У меня, признаюсь, даже возникла растерянность: почему, черт возьми, они читают меня, а не я — их? Что у меня за привилегия? Единственное, чего среди откликов не хватило, дабы возбудить во мне полемическую горячность, — грубости, еще лучше бы хамства, которое прорывается даже у слушателей родственного «Эха Москвы». Отбор, что ли, такой произвела среди своих читателей «Новая»?

Язвительность — да, к моему удовольствию, попадается, как в случае симпатичного Гоши, иронически затрагивая то, что уже всерьез интересует не его одного.

Цитирую — обстоятельно:

«…Несколько удивило вот что.

(Дальше приводятся мои строки — о тех, кто отрекается от принадлежности к интеллигентам или кичится вроде Никиты Михалкова: «Я не интеллигент, я — аристократ. — Ст. Р.)

Разве так? Или самоунижение, или высокомерие?

А как быть с образованными людьми, интеллектуалами, которые не относят себя к интеллигенции просто потому, что считают: наличие определенного объема знаний и определенного уровня IQ само по себе не дает оснований претендовать на нравственную/духовную элитарность? Средний класс в общемировом значении — ни на какую особую нравственную миссию не претендующий, но везде составляющий основу здоровья общества?

Нас нету? Или мы просто «неправильные» интеллигенты?»

Nickie

И еще:

«Следует ли человеку нормальному причислять себя к какой-либо общественной группе? А ведь «интеллигент», я полагаю, — самоназвание. То есть придумано интеллигентами для обозначения самих себя. При этом более или менее удовлетворительно дать определение, что есть интеллигент, не может никто. Даже если описать его с помощью многочисленных качеств, выяснится, что этими качествами обладают «неинтеллигентные» люди из нашего окружения, и, наоборот, «интеллигентные» не обладают. Ну не принимать же всерьез в качестве определения то, что было написано одним из авторов форума «Новой газеты» со ссылкой на Достоевского: интеллигент — это скиталец. (Не буду сильно придираться, пусть даже и духовный. Впрочем, так даже мне на руку: что за скиталец, если в кучу сбиться ему не терпится? Скитальчество без одиночества невозможно.) Понимание интеллигентности как «печалования и сострадания», о которых вы пишете, пусть даже более обостренное, чем у среднего человека, тоже вряд ли годится в качестве определения. Встречал я людей очень «неинтеллигентных», но «печалованием и состраданием» наделенных в избытке. Тогда о чем же речь?»

vG_iiS

Со всем — ну, почти со всем — соглашаюсь. Прежде всего — с сомнениями. И если не на всё могу дать внятные, тем паче прямые ответы, то, может, как раз потому, что они невозможны?

Так или иначе прежде всего рад исправить собственную, пусть осознанную, неловкость. Когда я, говоря об интеллигентах, писал «мы», кошки меня поскребывали — я словно бы солидаризировался с певицей Аленой Свиридовой, некогда (вот как запомнилось!) сказавшей: «моя врожденная интеллигентность». Еще, вспоминаю, добавила, что она — нечто среднее между Томом Сойером и Анной Ахматовой.

Вообще-то — на здоровье. Хотя мне много ближе Окуджава, ответивший на вопрос, считает ли он себя интеллигентом: вот, мол, помру, тогда станет ясно.

И хотя благодарно раскланиваюсь перед тем же Nickie, назвавшим меня «интеллигентом в лучшем смысле слова», согласиться мешает не скромность, Бог с ней. А именно суждение, что «дать определение, что есть интеллигент, не может никто». Ни Бердяев с его «печалованием и состраданием», ни тем более я. (Надо спросить у Свиридовой.) Даже когда я писал, что интеллигентность есть не столько наличие неких качеств, сколько система запретов, то находился на уровне шуточного пушкинского послания Павлуше Вяземскому, сыну Петра Андреевича: «Люби то-то, то-то, не делай того-то». А чего не делать? Уж тут будь добр решать сам. (Хотя все в конце-то концов укладывается в систему заветов-запретов Евангелия.)

Словом, «вопросы помаленьку прибывают, а ответов все нет» (Semenov). А всех — и на всё — не будет. И слава Богу.

Что же касается «образованных людей… которые не относят себя к интеллигенции», составляя «основу здоровья общества», то — спасибо и слава им. Было б их только побольше…

«Мы не врачи, мы — боль», — сказал о подобных себе Герцен, и вовсе ограничась бестелесной метафорой. Боль — или, в рифму, соль, но нельзя всем обществом ощущать себя только болью, как невозможно питаться одной солью.

Когда-то меня восхитила фраза Василия Ивановича Качалова (в передаче его сына Вадима): «Джентльмен всегда переплачивает». Интеллигент — естественно, в моем понимании, сознаю и подчеркиваю: субъективном… Заодно, кстати, отвечу на вопрос Софиста, «какая связь между интеллигенцией и элитой»: насчет «элиты» — это, скажем, к Ксюше Собчак, а тот, кого считаю интеллигентом, постесняется так о себе сказать… Так вот, он всегда проигрывает. По крайней мере, готов быть проигравшим.

К сожалению? Как сказать. Сожалеть ли о том, что расстояние между идеалом служения, сострадания, совестливости, порядочности (и т. п., вновь неизбежно сбиваюсь на перечисление понятий, далеких от прагматики) и возможностями человека и общества не только принуждено, но должно ощущаться? Что ж это за идеал, если он осуществим?

Да, интеллигент должен быть готов проигрывать. Вот, между прочим, подтверждение мысли, отчего он не может быть президентом: политик с таким самоощущением профнепригоден. Но…

Дело не в том, есть ли у нас интеллигенты, наделенные интеллигентностью (есть), и сколько их (не так уж и мало, но в ничтожном процентном исчислении, так что непосредственное их влияние на политику исключено). Дело в том, существует ли… Чуть не повторил: идеал, но это слишком высокопарно; скажем скромнее: приоритет интеллигентности.

Достоевский, как все великие писатели, строил свою утопическую «вторую» реальность, не очень считаясь с подлинной, «первой», «сырой». Невозможное — невозможно, хотя — скакнем в нашу «первую» — когда Тот Самый, о ком косвенно спрашивают, должен ли он быть интеллигентом (не должен), произносит с улыбкой превращенное в поговорку «она утонула» или тем более памятно высказывается о вреде, приносимом убиенной Политковской, это свидетельствует… О характере? О личном мировоззрении? Но почему по-христиански не допустить, что наш глава человек добрый — и не только по отношению к дочкам или любимой собаке? По крайней мере — не злой (я так и вправду считаю).

Это свидетельствует о том, что вышеозначенных приоритетов не существует в стране. В обществе.

А правители — что ж… Молодой Пушкин когда-то съязвил, говоря о ненавидимой Екатерине Великой (с годами-то помягчал): развратная государыня развратила свое государство. Хотя скорее наоборот: государство, развращенное отсутствием свободы, развратило свою государыню, вначале лелеявшую мысль о, шутка сказать, разносословном парламенте и каких-никаких свободах; оно потакало ее властолюбию и темным инстинктам.

Вот где подлинная наша беда, узаконенная историей. А со стороны интеллигенции — и вина? Наверное — хотя бы и потому, что ей пристало принимать на себя вину, пусть порой безвинную. «Мы — боль»…