СНЫ ПОЛКА

Рисунок С. Аруханова

ОНИ КРЕПИЛИ БОЕГОТОВНОСТЬ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ОНА СТАЛА НЕНУЖНОЙ. НЕНУЖНЫМИ СТАЛИ И ОНИ

Жили-были они — вовсе не старик со старухой. Хотя у них и была Курочка Ряба — Советская Армия «застойных» времен. Но она тихо померла, и они, поплакав на ее могиле, попробовали жить дальше. Сегодня он — учитель истории в провинциальной школе. Дети знают, что он прошел Афган и проехал весь Союз, они уважают его и зовут между собой по имени, как зовет его дома жена: ГрЫша. А она, жена Неля, не работает (хотя и пробовала), она привыкла ждать его с ужином, угощать и расспрашивать его сослуживцев и учеников. Грыша с Нелей много пьют: начали еще при Курочке Рябе — от радости, продолжили без нее — от тоски. У них нет ста рублей. А один из ста друзей привел меня в их дом. И мы стали пить. Неля обнимала меня, представляла вновь приходящим как свою «лучшую подругу» (у нее все — лучшие подруги) и называла «малАя».

Они живут очень бедно, но никогда мне не случалось видеть столько самодельных половиков на выдраенных до блеска половицах. Это потом, ночью, будет разбит в щепы очередной стул, вырван с мясом телефонный диск и отломан гриф у гитары после удара о стену. Это все — после, тем более что утром Грыша возьмет веник и все-все уберет, не сердитесь, так вышло... У них так всегда выходит.

...Неля пьянеет на глазах. Она целует меня в щеку, обнимает за плечи и, раскачиваясь, рассказывает, как приехала с Грышей в самый первый военный городок, вошла в первую в жизни «семейку» и знакомилась с соседками. Она еще не умела быстро обживаться. Это много позже она узнает, к кому можно постучаться, у кого занять ненужную сковородку, чтобы завести разговор, где покупать мясо, кто — «стукачка», а кто — добрая «мама» семейки, которая при случае присмотрит за детьми. Это все будет позже, а пока она сжимается от острых взглядов, оценивающих ее сильно подведенные глаза, дубленку и потертые чемоданы. Грыше-то что, он багаж в комнату занес, сказал «давай, устраивайся» и ушел...

...Грыша отправляется в магазин за «новой».В кухню входит пятнадцатилетняя дочка Катя. Неля занудно уговаривает ее «покурить с нами». Катя берет сигарету с видом усталой покорности, совершенно мужским жестом засовывает ее за ухо и выходит. Неля триумфально кричит мне в ухо: «Во-о-от! Так она у меня на виду, под присмотром, уж лучше мать родная научит, чем в подворотне где-то!»...

Она показывает мне фотографии. Свадебная, восьмидесятый. Платиновый начес, как сладкая вата, под широкополой шляпой с фатой. Брови выщипаны в ниточку. Наперевес, как ружье, букет длинных гладиолусов. Вид у Нели тупо-скорбный, она говорит — торжественный. А под боком у свадебной Нели — как раз свадебный Грыша. Грыша — в форме. У Грыши — усы. Это значит, он — старлей. Глаза, понимаешь, горят, танки, как водится, быстры, и броня, естественно, крепка.

— Мы познакомились-то с ним — как? Малая, слушай, слушай, тут смешное. На танцплощадке. Тогда модно было так знакомиться. Ребята военные туда приходили. Называлось «массовка». Спортплощадки были во дворах, с такими сетками, как ограда. И вечером там танцевали. Дрались — будь здоров. Бутылками... Мы стоим, короче, с Нонкой, подружкой. На мне — платье такое, вот досюда, волосы накрутила, а на ногах — последний писк, сАбо. Стоим. Я одного отшила, второго, когда подваливает ко мне — кто? Грыша! Только я ж тогда еще не знала, что он — Грыша. Я смотрю, такой мальчик, усики, выправка. То-се, можно вас пригласить, вы где учитесь, а что по вечерам делаете, а у нас увольнительная... Знаешь песню, Аллегрова поет: «Младший лейтенант, мальчик молодой... та-та-та, что-то... безымянный палец без кольца... най-най-на... все хотят потанцевать с тобой...» Знаешь, малая, да? Это про нас. Ну, провожать меня пошел. Он в меня вообще с первого взгляда влюбился.

Меж тем вернулся Грыша. В допотопной сетке нежно позвякивают бутылки водки и изумрудно-зеленого ликера. Грыша говорит, что это — для женщин, когда водка кончится. Неля жизнерадостно кричит (она, кажется, органически неспособна говорить тихо): «О, малая, я тебе щас такой коктейль забабахаю!!!» — и, господи, смешивает водку с вот этим, зеленым. Не пить нельзя. Неля не опускается до тривиального «ты меня уважаешь», она только смотрит в глаза и разочарованно тянет: «Малая, мы что — не подруги с тобой, да?» Нет, конечно. Мы — подруги. Судя по всему.

Грышин тост. За товарищей. Неля шепотом мне: «Не чокаясь, не чокаясь!» Грыша чего-то разозлился, он кричит, как было раньше и во что превратили армию. Неля мечтательно улыбается: «Ты что, знаешь, как его ребята любили! Он же справедливый, хоть строгий... А в меня влюблялись солдатики. Оно еще дите совсем, а я ж ласковая, всегда расспрошу, что, как, потом в любую минуту забегали: «Нель Алексанна, может, по хозяйству чего помочь?» На вечерах танцевать приглашают — аж дрожат...»

О, вот еще задушевная фотка. Неля с прочими Женами полка. Она тычет пальцем в черно-белые лица. Это — моя лучшая подруга, Машка, классная деваха, Леху ее в Афгане убили. А это — Катюха, моя лучшая подруга, Катькина крестная. А это — Надька, моя лучшая подруга, так матом кроет — зашибись, никого не боялась. А это — Грымза, Любовь Степановна, тоже Любовь нашлась, ох мы с ней лаялись...

Грымза была «командиршей» — женой их Самого Главного. С Грымзой надо было дружить, но не очень получалось. Задушевные чаепития, где сплетничали, советовались о воспитании детей и делились рецептами, сменялись жестокими скандалами. Грымза никогда ничего не забывала. Неля как-то не сдержалась и в эдаком порыве буйного вольнодумства послала Грымзу по матушке. Та, и без того считавшая Нелю излишне своевольной пацанкой, дела так не оставила. Верные подруги оробели и на некоторое время с Нелиного горизонта исчезли — с ними была проведена соответствующая работа. Время от времени, встречаясь с Нелей в темных углах «семейки», они, оглядываясь, сообщали вести с фронта на тему «ох, лютует» или «вчера сказала, последние дни эта б...дь тут доживает». Идти с повинной головой Неля не хотела, но пришлось задуматься о том, как скажется эта кухонная свара на служебных делах Грыши. Спас положение незлобивый Грымзин муж: он в неформальной обстановке выяснил у мрачного подчиненного природу грозовых туч в военной коммуне, после чего, придя «на бровях» домой, популярно объяснил Грымзе, что период обструкции пора прекратить. С тех пор не было у Самого Главного сторонницы вернее Нели.

А так-то они все жили дружно. Одна отводила в школу всех детей скопом. Вторая варила борщ на три семьи. Они вместе отмечали праздники, и воспоминания про Новый год в «семейке» военгородка до сих пор надрывают Неле сердце («Малая, какой я холодец делала! Они так не умели, меня мама научила, даже Грымза рецепт просила, я не сказала. Тебе скажу. Мясо надо брать двух видов. Они ж никто курицу не клали в холодец!»). Они занимали друг у друга десятку до получки, хлеб, спички и нарядную блузку для похода на «вечер». Они ходили в баню, обсуждали мужей — секретов не было, и анекдот «сегодня смог» имел особую актуальность (мужья, побывавшие в Афгане, имели нешуточные проблемы в постели). Мужей называли по фамилии, в этом — особый шик общежития в военном городке. «Мой Иванов», «а мой-то Семенов сегодня»... За своих мужей они стояли горой, мой — самый лучший, во всяком случае, на людях. Их Ивановы и Семеновы шли вверх — армия тогда давала реальную возможность Сделать Карьеру. Жены полка росли вместе со своими мужьями, это была и их карьера тоже: жена старлея отличается от жены полковника. Одна проблема: дружат жены «одного уровня» и, входя в новую параллель, вынуждены прощаться с прежним кругом подруг. Пока, Катюха! Пока, Машка! И — перед последним поцелуем — глянь, какие мне Семенов сапоги купил!

— Нет, ты слушай, как мы уезжали! Мы ж отовсюду уезжали! Нас же никогда не предупреждали, понимаешь, малая? Нам вечером говорили: завтра утром — отъезд. Мы — паковаться. Я занавески прямо вместе с карнизами срывала, сматывала в рулоны. А сколько побросали! Это я потом поняла, что копить нельзя. Ты слушай, малая: копить — нельзя. Надо две тарелки, две вилки и одеялко. Вот этих всех вазочек не надо — не увезешь. А поначалу хотелось — уют, салфеточки.

Яне могу пить, как Жены полка. Сквозь туман я слушаю, как Грыша поет под гитару «афганский» гимн «Синева». Неля подпевает. Потом порывается кому-то звонить и ругаться, потому что «Грыша, он же ж тебя не уважает, в кого ты мягкотелый такой, ладно, я ему щас сама все скажу!!!» Грыша отбирает у нее телефон — на этом, собственно, телефону и кранты. Потом Грыша показывает мне фирменный трюк: лупит ребром ладони по стулу, рубит-рубит, пока стул-таки не разламывается в куски, для верности он его еще и ногой... В кухне появляется мрачная Катя, выключает оравший все время магнитофон с хриплой песней про «солдат» и уходит — ей завтра в школу. Неля орет ей вслед: «Ты как на мать посмотрела? Что ты, соплячка, о жизни знаешь!!!» Потом Неля, кажется, плачет и рассказывает про Ваньку, которого убили, а он такой молодой был... Все. Аут. Утром бодрый и свежий Грыша приносит мне крепкий чай. В кухне ничего не напоминает о вчерашнем разгроме. Все такая же мрачная Катя красится у окна, бросает на меня презрительный взгляд и — в пространство: «Опять гитару разбили... чего бушевать... придурки...» На подоконнике — альбом. Там есть фотография, я помню: какие-то посиделки, мужчины — в форме, с неформально расстегнутыми воротничками, женщины с атомным макияжем, коротко стриженные дети — не разберешь, где мальчики, где девочки, бравый Грыша, Неля жует и одновременно смеется, а рядом с ней, как я смутно припоминаю, тот самый Ванька, которого ранили насмерть где-то в горах.

...Неля хочет попрощаться со мной. Героическим усилием поднимает голову, и ее тут же рвет на пол рядом с диваном. Грыша ласково говорит мне: «Ну пока, да? Хорошо посидели, да? Ты дверь захлопни за собой, да?» Застегивая ботинки, я поднимаю глаза и вижу: присевший на корточки Грыша одной рукой, не глядя, вытирает тряпкой пол, а другой гладит по голове Нелю.

Нежно-нежно.