ФРИ ТИКЕТ НА ХАЙ КЛАСС

David James

Знаменитый мюзикл Боба Фосса, блистательно возрожденный Робом Маршаллом, «Чикаго», – в кинотеатрах Москвы с 13 марта. Но не в этом дело…

ВНью-Йорке я первым делом разыскала мистера Браскина и явилась к нему в офис: с понтом совесть российского театроведения. Подружка семейства Браскин, автор лживого рекомендательного письма, знала слабости старикана. «Они же американцы! Бизнес-шмизнес. Что ему за радость возиться с какой-то русской теткой, если она ни уха ни рыла не смыслит в деле его жизни?».

Джозеф Браскин был старый театральный импресарио. Настолько старый, что уже утратил свое влияние на Бродвее, однако имел неподалеку контору. Это была забавная дырка в районе тридцатых улиц. Со мной в лифт сел мужик в черном бархатном плаще и такой же шляпе поверх парика. Сдернув ее вместе с париком, он раскланялся со мной размашисто, насколько позволяло пространство кабины, и дико заржал.

Джо оказался симпатичным американским пенсионером с одесским детством в анамнезе, по-русски ни бум-бум, кроме почему-то слова «бумага». Имел, впрочем, активный идиш, но тут сбоила я. Мы общались, не отрываясь от русско-английского словаря, что не мешало Джозефу страшно хохотать и сыпать англо-еврейскими шутками. Он был до смешного похож на друга моей бабки, Иосифа Яковлевича Цейтлина, тоже театрального администратора.

Бизнес-шмизнес как таковой Джо уже не практиковал, но столько лет на Бродвее — о чем вы говорите! Бродвей — это дорого, о да, Россия, бумага! Но я помогать на хороший Бродвей дешево. Твой — как это? Дрим… Мечта! Твой мечта? Я сказала, что мой мечта — «Cats». Это правильно, это хай класс, одобрил Джо. Но билетов на этот хай класс никогда не бывает, надо ждать очень долго. Месяц. Или два. Но он помогать на хай класс быстро. Бекицер, понимаешь? Бекицер — понимаю. Это все понимают.

Великий Джо Браскин, бродвейский профи, хотя и пенсионер, позвонил мне в тот же вечер. Он радовался как дитя. У него на завтра был для меня «фри тикет» — бесплатный билет на «Кошек».

До этого места можно не читать, потому что никакого практического отношения мои шашни с мистером Браскином к теме заметки не имеют. Просто приятно вспомнить. Я вообще пылкий сторонник халявы: это необъяснимо, но в моем восприятии при наличии «фри тикета» ценность всякого предмета возрастает прямо пропорционально его реальной стоимости. Видимо, это своеобразное выражение русской национальной идеи: настоящее счастье — это когда быстро и дешево, в идеале — немедленно и бесплатно. В принципе, неважно — что, но если еще и хай класс, то вообще супер. Вы меня понимаете?

Я сидела на сцене. Там такие специальные халявные места для своих. Очень специфические ощущения. Ракурс зрелища — сбоку и немного сзади — создает эффект участия. Не просто смотришь лучший бродвейский мюзикл, а как бы проникаешь в его организм. Как в специальной ускоренной съемке у тебя на глазах распускается цветок, так и тут наблюдаешь рождение шедевра словно бы с изнанки.

И эти особые возможности наблюдения открывают тебе природу предмета как именно шедевра.

«Кошки» ослепили русский глаз, не привычный к безупречности формы, сверканием профессии. Профессиональным шедевром я называю музыкальный спектакль, где драматический актер\актриса танцует, как Нижинский, и поет, как Монсеррат Кабалье. Это немножко потрясает. Плюс костюмы, плюс текст Томаса Элиота.

Ровно то же чувство потрясения «хай классом» испытала я на фильме «Чикаго» (отчасти, допускаю, подогретое халявой).

И вот что приходится признать, дорогие соотечественники. Мы неконкурентоспособны на мировом кинорынке — частном случае Рынка — вовсе не потому, что наше кино бедное или там бездуховное. Мир нынче рукоплещет профессии. Триумфом которой является «Чикаго» во всех тринадцати номинациях пресловутого «Оскара».

А у нас по этой части нынче совсем беда…

Деньги пока оставим за скобками, хотя могучий бюджет так и прет из каждого кадра создания Роба Маршалла. И американские гонорары американских звезд, несомненно, стимулируют их самоотдачу.

Но вот, допустим, неописуемо шикарный эпизод «Чечетка». (Для тех, кто фильма еще не видел: действие разворачивается на двух уровнях — реалистическом, где герои нормально говорят и ходят, и в воздушных слоях «дрим», мечты главной героини Рокси Харт, помешанной на джазе и музыкальном шоу-бизнесе. Там герои поют и танцуют. Знакомый прием Ларса фон Триера, но куда мощнее, веселее, стремительнее и, главное, оправданнее. Потому что, согласитесь, танцевать во тьме совсем не так упоительно и естественно, как в иллюминированном пространстве кабаре.)

Значит, чечетка. Адвокат Билли Флинн (Ричард Гир), добрый гений женщин-убийц, держит очередную триумфальную речь в суде. Защита Рокси Харт, убившей любовника, организована с присущим Флинну циничным блеском и строится на целом фейерверке вдохновенного и сногсшибательного вранья.

Бешеный, как электричка, монтаж (который здесь — отдельная песня): Флинн в корректном адвокатском пиджаке ведет перекрестный допрос — он же в блестках и канотье бьет степ, от которого у зрителя уровень адреналина в крови подскакивает вдвое. О точности пластических аналогов драматургическим ходам скажут без меня. Пряная культура мюзикла, облагороженная прививками негритянского джаза и латиноамериканских ритмов, витаминизированная голливудскими эффектами и европейской литературой (Гюго, Элиот), выкормила генерацию режиссеров с особыми цирковыми мозгами. Жанровая свобода тут — не цель, а отправная точка.

Идея совмещения жанров и видов искусства — высокопродуктивна, хотя и не нова. И сама по себе чечетка как концертный номер — вроде рюмки водки под борщ, которая (рюмка), по словам одной крупной любительницы такого ритуала, зажигает в нем (борще) огни. Чечетка именно что зажигает огни в борще концерта и мюзикла, и особенно в крови любителей степа.

Но поражает русское воображение довольно заурядный в американском контексте факт: Ричард Гир исполняет свой классный кабаретный номер сам.

Зачем звезде первой величины и не первой молодости по четырнадцать часов в сутки бить ноги для минутного эпизода? Что, нельзя пригласить дублера-степиста? Нельзя. То есть, в широком смысле, можно. Карен Шахназаров так и сделал. Но Гагры — не Чикаго, несмотря на общность сороковых широт. Что позволено любителю — западло профессионалу. (Евстигнеев, впрочем, был и остается великим артистом, которые у нас, как известно — не профессия, а диагноз.)

Профессионал — не просто перфекционист, доводящий всякую свою работу до совершенства. Профессионал способен включить в область своего профессионального осмысления, как в мозаику, разрозненные камни и стекляшки и использовать их в целях своей картины. Фермер обнаружил связь уровня надоев с музыкой Моцарта. Художник впечатлился вороной на снегу и досочинил ее до безумной раскольницы. Китайский мануфактурщик глядел-глядел на шелковую нить да и придумал перерабатывать сырец — да, мистер Браскин, в бумагу! Физик наблюдал за делением ядра… Они профессионалы. Как и драматический артист, для которого — вопрос профессиональной чести и совести самому работать чечетку.

Балетный станок до кровавых мозолей для всех без исключения артистов, занятых в мюзикле, — общее место, будни. Норма. «Все это просто цирк, детка. И суды, и шоу-бизнес, и весь этот джаз…» — объясняет Билли Флинн своей клиентке. Именно, именно цирк! Работа на проволоке, под куполом и в клетке. Халтура не проходит.

Вообще интересно, что «халтура», в смысле плохая, некачественная работа, в советско-российском обиходе имеет также значение «приработка» второй профессии. «Папа халтурил в газете», — сказала в эфире у Андрея Максимова дочка Сергея Довлатова Катя. И мой папа-переводчик халтурил (а именно — рисовал) в газетах, и слово это с детства для меня привычно, как… ну — как «бумага», допустим. Вторая работа совсем не значит — плохая работа. Но называются почему-то одним словом. Видимо, потому, что высокий профессионализм не терпит «левого» заработка: некогда. Профессия в американском варианте поглощает жизнь без остатка. То-то наших эмигрантов так корежит от американских служивых: в шесть встает и пашет, пашет, как папа Карло, а в девять уже дрыхнет без задних ног. А жить когда?

Да вот именно тогда — в интервале с шести утра до девяти вечера. А иногда и с пяти. 15—16 часов — не так уж мало для жизни.

Помню, бытовала в «совке» такая житейская мудрость: мы живем, чтобы работать, а они работают, чтобы жить. Вот уж необъяснимая игра российского ума! Нет, дорогая редакция, у нас, во всяком случае, связь между жизнью и работой совсем иная, куда заковыристее.

ВСТАВНОЙ НОМЕР: ЧАСТУШКИ

Одна доярка взяла обязательство к 64-й годовщине Великого Октября надоить 400 центнеров молока. Поднатужилась со своими буренками — и выдала 410. А Великий Октябрь у нас, как известно, в ноябре. Распутица в разгаре. Транспорт завяз. Доярку наградили медалью «За доблестный труд», а молоко скисло. Председателя колхоза вызвали на партактив, где с ним от страха случилась медвежья болезнь. А он, надо сказать, в прошлом был сапером и Героем Советского Союза. И вообще ничего не боялся. Кроме родной партии. И этот геройский человек не смог пережить позора и умер прямо в сортире обкома КПСС. И ему посмертно дали Героя Соцтруда. С дорогой от райцентра до колхоза решили пока обождать: зима на носу. Весной же — какие работы, трактор аккурат по мотор в глину уходит! А там и лето — само все просохло. Ну, осенью — сами понимаете. Тут как раз и Брежнев умер. А при Андропове водка подешевела. И на фоне такого всенародного успеха борьба с бездорожьем окончательно утратила смысл и актуальность. И только в 86-м прибыла в этот район Нечерноземья одна артель с Крайнего Севера, где ее начальник отбывал срок за частное предпринимательство, несовместимое с нормами социалистического труда. Он бежал из зоны, выжил и жил до закона о кооперации. И пропер, наконец, дорогу в этот долбаный колхоз. Тут его и обложили 90-процентным налогом. И вот этот конкретно человек, конечно, жил, чтобы работать.

Таких было немного, процента полтора-два, сейчас, может, чуть больше: добавились олигархи — восемь штук. Ну и кой-какие ученые, кой-какие рабочие, кой-какие врачи и учителя, те же артисты и художники. Во всем мире их называют профессионалами. У нас — трудоголиками, по созвучию. А в массе-то тянули лямку, чтобы выжить. И то, и другое — кое-как. Хотя нередко и прямо по Некрасову: до смерти работали, до полусмерти пили. Или наоборот. Не до чечетки, дорогие работники «фабрики грез»!

Приглашая Кортни Лав сниматься в скандальном фильме «Народ против Ларри Флинта», продюсер поставил ей условие: отказаться от наркотиков. И актриса «завязала». Петр Алейников был выдающимся актером. Но сколько ни валялись у него в ногах режиссеры, и даже отстраняли от съемок, — пил и пил, пока не умер пятидесятилетним. И Высоцкий мог сорвать спектакль. И прекрасный Олег Даль не сумел остановиться. И Инна Гулая сошла с круга. И гениальный Шукшин сгорел в сорок пять. И эта безбашенность тоже отличает большого художника, мастера и даже гения — от профессионала.

Хотя кто посмеет утверждать — в какую сторону…

Я вспоминаю Довлатова, с которым познакомилась за две недели до его смерти. Мы вчетвером гуляли по Нью-Йорку: Вайль и Генис прокладывали маршрут, Сергей первое время ужасно веселился, по мере же выпитого все больше мрачнел. Петр и Саша распрощались рано — они работали на радио «Свобода», и день у них начинался чуть ли не в восемь утра. Оба они жили по-американски: именно чтобы работать. Потому что были настоящими профи, как Ричард Гир.

А Довлатов там же, на «Свободе», по обыкновению халтурил. Он не был профессионалом и никуда не спешил. И мы до ночи шлялись по каким-то закоулкам, и я, дура, даже не особенно вслушивалась в его причудливый треп, ошалев от радости, что рядом со мной, чуть пошатываясь, бредет сам Сережа Довлатов.

А потом он умер, написав гораздо меньше, чем если бы был профессионалом. Но он был горестным пьяницей, и гораздо больше мучился и мучил других, чем писал. А Вайль и Генис расстались, но продолжали много работать каждый сам по себе, оттачивая и совершенствуя свой профессионализм. И написали очень много (но, как ни странно, на душу все-таки меньше Довлатова). И прославились в мире. Профессия всегда побеждает.

Особенно сейчас. Особенно в кино. Особенно в Америке.

И если бы я была профессионалом, я бы написала отличную рецензию на блестящий фильм «Чикаго», от которого все мы в восторге. А вместо этого взяла и наплела вам тут хрен знает чего. Потому что я любитель.

Сережа Довлатов? Что вы! Какой он любитель. Он — мучитель. И мученик. Как Алексей Герман и Кира Муратова. Все они — мученики профессии. Которые отличаются от профессионала, как подсудимые — от судьи.

Интересно, а в России Довлатов выжил бы?

А Ричард Гир?