АССА — ГОРОД-ГЕРОЙ

Над сценой — видеоэкран в мощной лепной раме. Рама полуосыпалась. Из гипса торчит ржавая арматура, точно бикфордовы шнуры из преисподней.

Рай сталинского санатория в Крыму, Древний Рим наркомов и командармов лежит в руинах. Стиль «ампир во время чумы» подсвечен галогенными трубками.

На экране — видеоарт на грани вивисекции. Белые мышки пищат в виварии, мечутся у ржавых сеток, топчут черные катышки.

Экспериментатор дает им вознестись ввысь. И бросает: в камеру, в катышки. Жизни мышья беготня кажется пародией на мрамор Родена «Рука Господня».

Театральный аналог ближе к нам. Рассматривая крупные планы актерских лиц на экране, нельзя не вспомнить спектакли Франка Касторфа в Schaubuehne.

На сцене три крайне жестоких времени перетекают друг в друга. (А то и не перетекают. Где как повезет.) Условно античная архаика «Федры» переходит в историю Веры Ивановны Павловой, жены очень ответственного работника 1950-х годов.

Разум Веры Ивановны (Мария Миронова) принял позу зародыша. Под русыми локонами, под карминной шляпкой-«менингиткой» ужас и пустота: в такие времена особо нежные души платят за всех.

Бритый наголо грозный товарищ Павлов (Владимир Большов) везет блаженную в Крым. В санаторий «Золотой Колос». К проверенному Доктору (Михаил Янушкевич) и к Изольде Васильевне, подполковнику медслужбы Красной армии (Ольга Лапшина).

Плещет вода на сцене. Сияют белизной крахмальные халаты, панамки и шлюпки.

Мальчик в матроске (Алексей Гришин), дебильное дитя капитана Гранта из предвоенного кино, кидает на балкон Веры Ивановны бумажные самолетики. Он становится Ипполитом Федры-1952.

Дальше начинается… Собственно, начинается режиссер Андрiй Жолдак — поверх Расина, Сенеки, домодельных диалогов в сталинском санатории, видеоарта с найтклабами, черными кожаными корсетами и сетчатыми чулками в курортных джунглях СНГ.

Вера Ивановна, наголо бритый товарищ Павлов и Мальчик с трехдневной щетиной юного рокера то мучают друг друга в 1952 году, то становятся персонажами 1990-х.

Так что «Золотой Колос» — не только ремейк «Федры», но и ремейк «Ассы».

В подсвеченной воде аквариума рычит и бьется обломок трофейного лимузина («Хорьха», что ли?) — черный лак и никель, стеклянный глаз фары, направленной залу в глаза, как на допросе. Над ним рычит и бьется Ольга Лапшина, читая монолог о гибели Ипполита на колеснице. Александрийский стих со всей его бронзовой архаикой становится живым. Страшным, как вспоротые мечом кишки морского дракона. (А мы-то считали Лапшину актрисой сугубо современной, знаменем «Новой драмы»!)

Во тьме, вскрывая дрелью ряды стеклянных дверей, рвется сквозь строй мертвенно-белых галогеновых «римских свечей» товарищ Павлов, преследуя юродивого Мальчика.

Кухонным ножом, страшным лезвием русских подворотен, он иссекает в лохмотья, в клочья холодной плоти огромную рыбину (видеоэкран повторяет пляску ножа).

Горит на экране цветными огнями Новый Арбат, выложены в небе слова «Москва — город-герой». Город-герой античной трагедии, не знающей предела кровопролитию. Вера Ивановна в трауре: в черном парике ночной бабочки. Красным скорбным контуром Revlon размазаны губы (на экране почти лик Медузы Горгоны).

Павлов снимет супругу на Тверской. Вера пластично убьет его.

Поначалу бормочешь (вслед за купцом Лопахиным): «Всякому безобразию есть свое приличие, всякому сюрреализму — свое осмысление». Потом бросаешь это дело. Зачем?

Был у режиссера Жолдака «Один день Ивана Денисовича» — безумный балет без музыки, крайне слабо связанный с сюжетным и вербальным содержанием Солженицына.

Но на сюрреалистическом языке нового театра спектакль очень мощно и точно передавал смыслы повести.

Был у Жолдака «Гамлет»: три часа немых изощренных живых картин. Ни малейшего отношения к «Гамлету» они не имели. Но как смотрелось! Как был поставлен свет, как странны и соразмерны игры фигур.

«Федра. Золотой Колос» — нечто среднее. Как отдельным особям нравится покрывать значками листы бумаги — Жолдаку нравится покрывать подмостки фигурами и вещами: источниками света, стеклом, видеомами, сырым песком, огнем, сталью, водой.

Нелепо искать в этом коллаже логику. Социальные (или еще какие) мессиджи — тоже.

Ни Расина, ни Сталина, ни разборок можно было совсем не давать.

Но веществом театра, фантасмагорией зрелища Жолдак владеет великолепно. Много лучше своих рациональных собратьев. И в этом он к зрителю на редкость щедр.

…Никакого мошенства. Просто вы идете смотреть живые картины. По Босху.

А реквизит наш, какой есть. Ширма «Привет из Крыма!». Кухонный нож. Дедушкин френч. Сестричкины сетчатые чулки. Кумач, кетчуп, Revlon, клюквенный сок.