ЧИЖИК-ПЫЖИК ПРОТИВ НАПЫЖЕННЫХ

Самая удачная новая скульптура Питера

Весной 1918 года в голове вождя мирового пролетариата созрел «План монументальной пропаганды»: улицы и площади Петрограда получили новые рабоче-крестьяно-солдатские имена и украсились памятниками и пламенным революционерам, и подозреваемым в сочувствии им деятелям мировой культуры.

Сейчас историческая справедливость восстанавливается полным ходом. Город вернулся к дореволюционной топонимике, а идолища изобретателя означенного плана и его соратников отправлены пылиться в запасники музеев...

Не обходится без курьезов: перед Адмиралтейством вновь установлена копия злополучного бернштамовского Царя-плотника, подаренная нам правительством Нидерландов. Когда большевики в 1919 его демонтировали, больше всех радовались эстеты-мирискусники — долой, дескать, плохое искусство! — но реставраторы России-которую-мы-потеряли, как правило, не в курсе таких подробностей.

И все-таки художественные идеи Ленина живут и побеждают в умах современных культпросветителей. За последние десять лет колыбель трех революций, как тинейджер прыщами, сплошь покрылась статуями. Городовыми и фотографами, тургеневыми и достоевскими, остапами бендерами и александрами невскими. Не город, а музей городской скульптуры или, вернее, ее кладбище. Потому что вся эта скульптура — мертворожденная.

Говорят о сохранении и развитии великих художественных традиций, а вспоминается лишь одна и совсем не великая: райкомовский ритуал торжоткрытия наспех состряпанной к сколько-то-летию Октября аллегории чего-нибудь перед кинотеатром в спальном районе.

Впрочем, все начиналось не так уж плохо. С Михаила Шемякина, художника несколько салонного, но с хорошей репутацией: диссидент, нонконформист и экс-ленинградец. Его Петр I, ныне до блеска отполированный задами фотографирующихся на царских коленях, появился в Петропавловке в 1991 году и вызвал бурю возмущений, но было ясно одно: город с областной судьбой пробудился после застойной спячки к современной художественной жизни.

Вот бы и продолжать в том же духе. Мало ли у нас талантов? Живет себе в заштатной Америке Константин Симун — автор «Разорванного кольца», может быть, лучшего военного мемориала в России. Разорванная железобетонная арка как символ прорыва блокады — ренессансная простота и выразительность. А если вспомнить, что открыто «Кольцо» в 1966 году, в разгар западного минимализма, то просто диву даешься, как это бдительное идеологическое руководство допустило такое авангардное «безобразие». Но ни Симун, ни кто-либо другой из великих заказов от города не получили…

Шемякину позволили еще два раза осчастливить родину своими гротескными памятниками (Архитекторам-первостроителям Петербурга и Жертвам политических репрессий) — и на этом городской роман с более-менее актуальным искусством закончился.

Зато начались междусобойные конкурсы проектов с предсказуемыми победителями, бюджетные финансирования, административные заказы, общественные инициативы и прочие активности. В результате скульптуры пруд пруди, мемориальных досок не счесть. Засорилось городское пространство бронзовыми знаменитостями, тусклыми и невнятными.

Особенно «повезло» литераторам: Гоголь и Тургенев, Мицкевич и Тарас Шевченко, Достоевский и Есенин, и проч., и проч. — и все за каких-нибудь десять лет. Некоторые персонажи рождают споры. Зачем нам Мицкевич — надменный поляк не любил имперскую столицу?

Впрочем, о художественном уровне пластики в таких благодатных, с национал-патриотической точки зрения, дискуссиях речь никогда не идет. Чувство материала, представление о монументальности, понимание характера городских ансамблей и прочая ученая ерунда — не выигрышные для пиара темы. Да и возмущаться как-то не принято: вы что, против Гоголя? Да нет же, «за», только за другого. Хотя бы за такого, которого бы детишки обожали, как клодтовского Крылова в Летнем саду со всеми его мартышками и ослами.

Последняя затея, открытый конкурс на проект памятника Иосифу Бродскому на Васильевском, может стать хорошей проверкой для местных культуртрегеров: кого они все-таки выберут (в списке прошедших во второй тур конкурса подряд идут такие, мягко говоря, разноплановые имена, как Симун, Гриша Брускин и Церетели).

Петербург против московской гигантомании: не надо нам церетелиевских колоссов, нам бы — чего поменьше: кошечку на карнизик, собачку во дворик, городового в тупичок. Хорошо бы было, кабы выпускникам художественных вузов позволили скрасить своими работами унылую дворовую жизнь питерских окраин. Однако массированная дислокация всей новой городской скульптуры (добрая половина которой — произведения ректора Института им. Репина г-на Чаркина) близ Невского уподобляет ее валяющемуся на каждом шагу мусору. Должна же быть какая-то эстетическая экология!

К празднованию 300-летия оскульптуривание набирает обороты. В октябре сего года в знаменитом дворе филфака университета заложили сад скульптуры — давняя городская мечта (художники из группы «Озерки» вот уже несколько лет кряду бьются за свой скульптурный сад в районе Шувалова).

Мало филфаку тщедушненького Блока в стиле «наш ответ Джакометти» — ему еще десяток подобных изысков подавай. Одно утешение: никто, кроме будущих филологов, любоваться этими красотами не сможет — попасть во внутренний двор без студенческого билета нельзя.

Со временем памятник обрастает легендами. Любимый петербургский миф — кочующие монументы. Как Медный всадник скачет по улицам Петра творенья, все помнят еще из школьной программы. А памятник Александру III («На площади комод, на комоде — бегемот, на бегемоте — обормот…»), выселенный с революционной площади Восстания, и вправду кочевал с места на место в ожидании постоянной прописки.

Из всего наследия скульптурного бума девяностых только один «монумент» (самый, между прочим, малоразмерный и малобюджетный) вписался в городскую мифологию: «Чижик-Пыжик» Резо Габриадзе. То ли потому, что сделал его добрый кукольный мастер, то ли потому, что Чижик и сам по себе герой фольклорный.

Птичка оказалась перелетной: ее периодически воруют, но потом находят или отливают заново — и она всегда возвращается на свое место. К гнездящемуся на Фонтанке Чижику теперь валом валят туристы — монетки бросать: попадешь на «пьедестал-насест» — желание сбудется.

Недавно городские власти замахнулись на конную статую — священная тема для Петербурга, где раньше было всего четыре всадника. Каждый — или миф, или шедевр, за каждым — роскошный шлейф исторических анекдотов. А вокруг новоотлитого Александра Невского перед Лаврой — равнодушное молчание. Работа никакая — и обсуждать вроде бы нечего.

Говорят, не так уж и плох Достоевский. Скульптура, конечно, так себе, но как-никак ради нее облагородили замусоренную Владимирскую площадь. Но памятник не повод для благоустройства города. Это по другой смете.

Памятник — от слова «память», а историческую память не развивают в модных школах быстрого чтения. Памятник в идеале — следствие внутренней необходимости. Жест державной воли, как «Медный всадник», поставленный Екатериной Великой в знак верности курсу Петровских реформ. Выражение народной любви, как петербургский вариант опекушинского Пушкина, установленный на средства города.

В Петербурге работали великие — Растрелли-отец и Фальконе, Козловский и Клодт, Аникушин и Симун. И город имеет право требовать хорошей городской скульптуры — или не надо никакой! Не пора ли ввести мораторий на монументы?