ПИЛЮЛЯ ДЛЯ ЗВЕЗДЫ

Фото с сайта Олега Белаковского

Олимпиада, как ни крути, это соревнование Айболитов

СОлегом БЕЛАКОВСКИМ, одним из самых знаменитых и именитых спортивных врачей нашей страны, мы встретились еще до окончания Олимпийских игр. До той злополучной игры российской хоккейной сборной с американцами. Тогда, сидя в своем маленьком кабинетике, Олег Маркович рассуждал о перспективах нашей сборной, разбирал слабые и сильные стороны противников, страстно желал победы российским олимпийцам и вспоминал. Олег Маркович работал практически со всеми знаменитостями «золотой эпохи» советского футбола и хоккея — от Боброва до Третьяка, от Качалина до Яшина. Он три раза был главным врачом олимпийских сборных и все три раза команды завоевывали золотые медали… Олимпийские игры в Солт-Лейк-Сити — позади. У нашей хоккейной сборной — бронза. Желание Олега Белаковского, к сожалению, не сбылось, хотя многие прогнозы стали реальностью. Но остались воспоминания…

— Насколько важен контакт врача и тренера?— Это одно из важнейших условий для успеха команды. Особенно в прежние времена. Ведь практически не было психологов в командах. Эту роль брали на себя тренеры и врачи. Даже сейчас, когда есть психологи, не каждый из них способен работать со спортсменами. Спорт нужно понимать.

Врач должен быть своего рода дипломатом. Особенно в отношениях с тренерами. Помню, когда наша команда готовилась к Олимпийским играм в Саппоро, Харламов Валера очень сильно ушиб бедро. А в то время сборную тренировал Анатолий Тарасов. Он очень болезненно воспринимал известия о травмах хоккеистов. Тарасов считал, что игрока следует мгновенно ставить в строй. Работать в этом плане с ним было достаточно тяжело. Ему нужно было доказывать, что игрок не может в полную силу тренироваться. Прихожу я к Тарасову и говорю: «Здравствуйте. Я пришел к вам посоветоваться». Он настороженно спрашивает: «О чем?». Я ему: «Вы понимаете, у Харламова большой ушиб бедра с огромной гематомой, он еле ходит». Тарасов: «Ну и что ты предлагаешь?». «Давайте он тренировку утреннюю пропустит, а на вечерней просто покатается», — советую я. Он говорит: «Вообще-то ты прав, но как игроки воспримут то, что Харламова нет на тренировке? Пусть он выйдет и покатается и утром, и вечером, а я ему сбавлю нагрузку».

Вот и все. Каждый добился того, чего хотел. Тарасов рад, что Харламов участвует в тренировочном процессе, а я рад, что Валера не будет работать по полной и не ухудшит свое состояние.

— Вы можете назвать самую трудную для вас Олимпиаду?— В 1976 году на Олимпиаде в Инсбруке была тяжелейшая обстановка. Тогда там полыхал грипп. Советскую команду, единственную из всех, нам удалось уберечь от этого недуга. Мы просто изолировали ребят. В столовой мы садились отдельно. Просили ребят, чтобы они не ходили на разные концерты, дискотеки, прочие увеселительные мероприятия. Это помогло нам выиграть.

Ведь у всех остальных команд были заболевания, которые, несомненно, их ослабили. Да и игры там еще трагически складывались. Особенно последний матч со сборной Чехословакии.

Мы же 2:0 проигрывали. А еще на льду остались втроем. Сами понимаете, что значит остаться на таких состязаниях в максимальном меньшинстве... Потом были статьи под названием «Две минуты чистого времени». А на самом-то деле было минут семь-восемь. Но нам удалось отбиться, и мы выиграли.

— А были на ваших Олимпиадах случаи, которые до сих пор снятся вам в кошмарах?— Та же Олимпиада. 1976 год, Инсбрук. Завтра финальная игра со сборной Чехословакии. Решается судьба золотых медалей. Вечером ко мне в номер приходит Третьяк и говорит: «Что-то у меня с носом происходит непонятное». Я начинаю его осматривать. Чувствую, что у меня тихо сердце и внутренности уходят в область таза. У Владика карбункул в носу, гнойник — тяжелейшая вещь. Температура 39,6. Время — часов 10—11 вечера. Надо что-то срочно делать.

Поехали в клинику уха-горла-носа. Там смотрят на нас растерянными глазами. Сразу же начали делать процедуры и вводить антибиотики. Потом поехали обратно, с собой прихватили лекарства. После всех этих ночных мероприятий температура была уже 37,2. Только перед самой игрой стала нормальной.

Владик замечательно отстоял тот матч, и мы стали олимпийскими чемпионами. Никто из игроков не знал об этом, я только тренерам рассказал. Тренеры, когда узнали, побледнели, ведь второй вратарь у нас по классу здорово уступал Третьяку. Не вытащи мы тогда Владика, вряд ли сборная СССР стала бы чемпионом.

В 1972 году тоже история была. В первой же игре нынешний тренер российской сборной, а тогда форвард Борис Михайлов получил тяжелейшую травму — у него было повреждение внутреннего мениска и связки. Минимум полтора месяца лечения. Если помните, турнир тогда был скоротечный — пять игр всего. В один круг играли шесть команд. А Михайлов ходить не может уже после первого матча. Представьте себе невообразимо распухший сустав, полный жидкости.

На играх обычно существует братство между врачами сборных. Многие из них пришли ко мне в номер на консилиум. Посмотрели, хлопнули меня по плечу и сказали: «Мы вам не завидуем. Играть он, конечно же, не сможет. Может, еще и операцию придется делать».

Я прихожу к Борису. Он спрашивает: «Ну и что вы там, Олег Маркович, надумали?». «Ничего, — говорю. — Надо еще подумать». «А вы так думайте, чтобы я играл. Я все равно играть буду».

Мы с массажистом заперли его в номере. Потом начали лечить: по две процедуры в день, компрессы, уколы — все, что могло помочь. Запретили ему посещать столовую (он просто ходить не мог сам, только на костылях), чтобы игроки других команд не знали о его травме. Сообщил тренерам — те тоже «поплыли». Чернышов с Тарасовым спрашивают: «Как он?» Я отвечаю: «Плохо. Но Борис настроен играть. А мы будем делать для этого все, что можно».

Перед финальной игрой с чехами был матч с поляками. Он вышел на третий период. Хуже не стало. Решили выпустить его на финал. И там он забил. Мы победили 5:2.

Мужество в таких случаях проявляет только игрок, роль врача — сделать все возможное для того, чтобы травмированному спортсмену не стало хуже. Выйти, зная, что ты неполноценен, и проявить все свои лучшие качества — вот настоящий героизм.

— Как вы налаживали отношения со спортсменами? Были ли у вас свои особые приемы?— Я знал, у кого какой тип нервной деятельности. С одним надо посидеть и поиграть в шахматы. С другим, как, например, со Львом Яшиным, надо сходить порыбачить. Хотя я никакой не рыбак вовсе, но что поделать. Ведь Лева перед играми горел. Надо было применять к нему какие-то отвлекающие средства. Он вообще был нездоровым человеком. У него был хронический гастрит, потом язва открылась…

Но он был вратарь от Бога. С ним всегда надо было о чем-то говорить. Мы даже на сборах с ним жили в одной комнате. Я иногда декламировал достаточно, как бы это сказать, не совсем хорошие стишки. Ну например:

А через две недели он говорил ей так:

«Напрасно, в самом деле,рассчитываешь на брак».Мотор колеса крутить,под ним бегить Москва.Маруся в анститутеСиклифасофскава.На стол Марусю ложутдвенадцать штук врачей,И каждый дохтур ножиквынает из грудей.Марусю в клематорий —и в печь ее кладут.И тут тоска и горе,голубчик тут как тут:«Я жизнь ее загробили виноват я сам.Отсыпьте, пожалуйста,в портфель мне пепла400 грамм».Вот этот стишок очень нравился Леве. Когда команда собиралась на следующий сбор, Яшин заявил сразу: «Давайте я буду жить с доктором». Заходит он в нашу комнату и просит: «Ну, Олег Маркович, рассказывайте мне «Мотор колеса крутить…»

Мне очень повезло, что довелось поработать с такими людьми той золотой поры. Перед ними я просто преклоняю свою седую голову.