Зарубочка

Сухона. Четверг, 15.15. Четыре вороненка учатся летать. Один стартовал неудачно, повис на ветке и долго висел вверх ногами, потом перевернулся.

Пятница, 14.35. Глядя на брошенную деревеньку. Всякий деревенский дом похож на курицу.

С. Двина. Понедельник, 21.20. Проплывая Котлас, наблюдал сначала ж/д мост, как 60 цистерн прошли на Запад, а потом 70 — на Восток. Потом автомобильный мост. Одинокий велосипедист на нем.

И вот речной вокзал Котласа, как мидиями, оброс автошинами, чтобы речные суда не натирали себе бока от неслаженных действий рулевого и команды, что приводило бы к потере ресурса и штормопрочности. А так покрышки, отброшенные шоферами, принимают и гасят энергию парохода. Они достаточно покатались по свету, теперь пенсия с видом на Северную Двину. Неплохо.

На пирсе туса.

А под пирсом?

Под пирсом колеса.

(Текст для букваря)

Наблюдаю упадок духа (девять дней уже в пути). Это выражается в том, что я смотрю на типовые котласские шестиэтажки и ною: вот, должно быть, уютно живут эти люди, имеют газ и телевизор с новостями, ходят на работу и с нее, имеют друзей, узкий круг, коллег, просто знакомых, все тихо, размеренно, согрето неярким смыслом.

Стрелка рек Двины и Вычегды. Пляж был до дьявола чист. Размером с футбольное поле. (И пару сосенок выброшенных валялись.) Хотелось ходить босиком. Оставлять следы.

Почему мы любим отдыхать, где песок? (Эссе. Небольшое)

Рецидив песочницы? Не только. Дело в том, что мы, россиянцы, все ж таки аграрный народ. Это подтверждает и мой опрос. Первая же анкета, заполненная в Березовой Слободе в День независимости России, когда та деревня упилась до полной независимости, — первая же анкета это подтвердила. Там есть пункт «Народ у нас в основном занят многоточие». Чтобы дописывали. И вот Николай, 38 лет, уже совсем независимый, выводит старательно: «Земледелием». Занят ли земледелием Николай — еще вопрос. Но вот народ определенно им занят, коллективно и бессознательно.

Поэтому-то никто и никогда не отдохнет на даче. Засей ее английским газоном, просверли лунки под гольф, разметь парковку, поставь камин и барбекю — все равно дача останется тем, чем была, — землей, землицей. И каждая пядь (сразу проявляются исконные меры площади), каждый квадратный аршин, каждая альпийская горка говорит хозяину: баловство это все. Вскопал бы меня, засеял, сжал, обмолотил, что ли. Кого е…, что ты не знаешь как? Ты не знаешь — руки знают, ноги помнят, ну-тка.

От этого у хозяина дачи душевный разлад. Он чувствует себя в долгу перед дачей. И поскольку сеять, жать и молотить все ж таки не станет (как потом смотреть в глаза соседям?), то начинает либо на даче пить, либо постоянно эту дачу улучшать — проводить в нее вай-фай и обшивать сайдингом — какое уж тут far niente. Благо рано или поздно наступает понедельник и можно расслабиться на работе.

А если под ногами песок — то совсем другое дело. Каждая песчинка шепчет тебе, аграрию: «Не парься. Все равно ничего не взойдет. Пахать меня бесполезно, молотить нечего, а уж про строить вообще забудь. Можешь, конечно, построить альпийскую горку и посмотреть, как ее в пять минут развеет ветер. Или ничего не делай». «Ничего?» — переспрашивает аграрий. «Ни-че-го», — шепчет песок. «Ой, …ляяя», — думает аграрий. И вдруг, что ему совершенно не свойственно, просто так улыбается.

Здесь летают две мелкие крикливые чайки. Крупных чаек гоняют. Считают этот пляж своим. На меня повышают голос и даже пикируют.

Никуда неохота плыть. Песок. Следы ветра на нем.

670. Деревянный знак на берегу. Черные цифры. Белый прямоугольник. (Столько километров до устья.)

В детстве был такой автобус. 670-й. Ходил от метро «Автозаводская» до затона. Ездили туда с бабушкой без видимой цели. Уток, наверное, кормить. Не помню.

И это был старый автобус, «неикарус», таких сейчас не осталось, где у водителя полкабины занимает двигатель. Как бы столик такой получался справа. И круглая пепельница (?) для использованных билетиков.

Уютный, теплый, ездил, покашливая.

Четверг, 9.30. О, я знаю, зачем ведут дневник все первопроходцы и покорители льдов и Робинзоны. Если не дневник, то хоть зарубки.

Бывает, что просыпается Робинзон в палатке и понимает: «Всё».

«Всё» включает в себя (в моем случае): сил нет, устал, морда обгорела, люди стали проверять документы журналиста, день сегодня ясный, плыть — значит еще обгорать, не плыть — значит не плыть.

Всё. И единственное, что остается, — добежать до блокнота. Чтобы из «всё» вышло (внимание, стишок) «хоть что-то».

Эдак зарядит Робинзон Крузо топором по столбу — «ччокккк!» — и залюбуется. А ничего сегодня зарубочка вышла. Малость наискось, зато глубокая. Вчера вот не столь глубокая была. А сегодня — ничего получилось. И улыбнется в бороду. А улыбка — это полдела.

И пошкандыбает уже Крузо заниматься быта жизни строительством. Чем он там занимался? На коз охотился, или высматривал на горизонте лоскутик паруса — тоже дело.

Тут следует написать последнюю фразу и приступить к сворачиванию лагеря.

11.10. Были другие поездки. Из них я возвращался не в лучшем виде. Потому что забывал (увлекшись километражем) несколько вещей, главные из которых: а) чистить зубы; б) читать что-нибудь.

Поэтому взял с собой три книги. А поскольку последние два дня тяжеленько все движется, то вот, почистив зубы, вскрыл этот НЗ.

Да. Взял-то я три книги, а еще одну, думал, почитаю в машине (пассажиру это позволительно), да и отправлю обратно. Но она, книга, куда-то задевалась, а потом обнаружилась. Как (тут сразу две метафоры) если вспомнить «Великолепную семерку», то там юный «ковбоец» (у которого не получалось… ничего почти) тащится следом за основной группой. И его гнобят, не замечают, а он тащится. Словно говоря: «Простофили! Вас же шестеро. Вшестером вы не продолжите традиции мировой фольклористики (вшестером только можно играть в хоккей, но какой в Мексике хоккей), а всемером мы это сделаем, мы их продолжим — традиции — от спящей царевны и семи богатырей до семи самураев включительно». И ведь он прав оказался.

А второе сравнение, это, конечно, похоже, как тов. Паганель вписался на пароход, который ему был не нужен. А потом проснулся — и отлично вошел в канву сюжета. (Звучит музыка из к/ф «Дети капитана Гранта».)

Тем более что по какой-то внутренней интеллигентности, что ли, Паганель и Аверинцев (а это есть он) очень схожи. И абсолютно (как и положено всему интеллигентному) несочетаемы со всем конкретно-походным: рубкой дров, зажиганием бересты, вытряхиванием песка из палатки.

«Недостаток мелодрамы — вовсе не нарушение вкуса и меры (как будто жизнь соблюдает правила вкуса и требования меры!), но отсутствие места для спокойного размышления».

«В прекрасном бунинском рассказе «Святые» дряхлый и одинокий старик Арсенич, бывший дворовый буфетчик, рассказывает впечатлительным барчатам житие «блудницы и мученицы Елены». Этот старик Арсенич, который сам говорит про себя, что у него душа «не нонешнего веку», — последнее звено в тянущейся через века череды рассказчиков, странников и странниц, граматеев-начетчиков».

«Для сказки житейский успех остается в чести, здесь же (в житии) он попирается ногами. Только бедный странник, теряя близких и себя же самого, живя в скудости и поругании, тем самым живет в истине, погружен в стихию истины, как рыба в воду».

«Филиппо Нери (1515–1595) действовал в Риме во время очередной волны аджорнаменто; его попытки обратить на пользу церкви неискоренимую склонность итальянцев на лету подхватывать полюбившуюся мелодию дали облик музыкальному жанру — оратории. Римское простонародье прозвало его Добряк Пеппо», , и он удостоился похвалы Гетте, не любившего католических духовных лиц, но имеющего вкус к итальянской жизни.

Кавычки закрываются. Ветер листает страницы книги. 221, 219.

Обратимся к крайней цитате. Она здесь очень к месту. И продолжает традицию. Когда хотят говорить о Севере, говорят сначала о Юге. Еще Лихачев (вот у меня сегодня съезд академиков в голове) писал: «На Русский Север ездят за душевным здоровьем, как ездят художники в Италию, за вдохновением». И кому, как вы думаете, отправили первое письмо большевики Архангельской области, едва установив там советскую власть? Конечно, коммунистам Италии: «Вам, детям юга, не понять наши суровые души северян» (материалы первого съезда).

Северу нужен Юг не столько для того, чтобы там раз в два года отдыхать, а как точка отсчета. Чтобы было с чем себя сравнивать и гордиться, какой же Север все-таки о…но северный.

На следующем докладе мы разовьем эту тему. Закончим семинар. Слепни — ...ки!

Пятница, 22.00. Проплываем конструкцию неописуемую.

Называется «Землесос СД 734».

Эдакая гусеница на воде.

С одной стороны кораблик, потом гусеница, а на конце у гусеницы — труба. Из трубы вода бьет. Тем самым зачерпывается грунт со дна, и намывается посередине реки остров.

Одно непонятно. Зачем посередине реки остров? Вероятно, это оттого, что остров безопаснее, чем мель, — его даже неопытный судоводитель сумеет избежать.

Суббота, 9.30. Экипаж маленького пароходика «Кедровка» — первый (из всех судоводителей вообще), кто сбросил ход, чтобы меня не так качало на волнах. Рассматривали меня в бинокль.

Продолжение следует