СМЕРТЬ ПОЭТОВ

У Николая Асеева есть «Песнь о Гарсиа Лорке» — о том, как красиво тот умирал: «Шел он гордо, срывая в пути апельсины и бросая с размаху в пруды и трясины... Будто с неба срывал и кидал он планеты — так всегда перед смертью поступают поэты». Финал же и вовсе победный: «А жандармы сидели, лимонад попивая и слова его песен про себя напевая».Да, красиво. Тем более, золотые плоды, срываемые на смертной дороге, — это поэзия, добытая из поэзии. Почти цитата из самого Лорки, из баллады «Как схватили Антоньито эль Камборьо на Севильской дороге».Я, конечно, всегда догадывался, сколь велика в асеевском стихотворении сила мифологизации. И все же — сердце заныло, тошнота подступила к горлу, когда прочел (твердо помню: как раз в «Новой газете», в очерке Хуана Кобо) чудовищные обстоятельства смерти испанского гения, сладострастно изложенные одним из убийц-насильников...

Понимаю Асеева. Понимаю и Георгия Иванова, написавшего, что, как ни трагичен расстрел его учителя Гумилева, для его биографии, «какой он себе желал, трудно представить конец более блестящий. Поэт, исследователь Африки, Георгиевский кавалер и, наконец, отважный заговорщик, схваченный и расстрелянный в расцвете славы, в расцвете жизни...» Понимаю логику мифомании, но отказываюсь ей следовать. Хотя бы и потому, что такое даже лестно для власти, привычно расправляющейся с поэтами. Власть на самом деле тупее, инстинктивно зверинее. Оттого — страшнее. Ибо — безошибочнее.

Когда нынче стараются доказать, что Есенин не покончил с собой, что его убили (вопрос лишь, кто: гэбисты? евреи? евреи-гэбисты? — такой вот широкий выбор), не замечают, не понимают, насколько упрощают проблему «Поэт и власть». Даже, так сказать, лакируют действительность. Одно дело — конкретные и отдельные «враги народа», злонамеренно уничтожающие поэта; совсем другое — сама эта действительность, невыносимая для его существования. Как в хрестоматийных словах Блока, сказавшего, что Пушкина убила не пуля Дантеса, его убило «отсутствие воздуха».

Так вышло, что в нынешнем августе сошлись три страшные годовщины. В его последний день, 31-го, исполнится ровно шестьдесят лет, как Марина Цветаева сунула голову в петлю. Неделей раньше, 25-го, — восьмидесятилетие того дня, когда в порядке чекистской плановой акции среди прочих был убит Николай Гумилев, никакой не заговорщик и тем более не желавший себе «блестящего конца». А за несколько дней до его расстрела, 7 августа того же 1921-го, умирает Александр Блок. Вроде бы своей смертью, в своей постели, но от отвращения к жизни, успев записать в дневнике: «Слопала-таки поганая, гугнивая матушка-Россия, как чушка своего поросенка».

Поистине кровавый август. (Внезапная догадка: когда Пастернак в стихотворении «Август» опишет свои грядущие похороны, уж не подсознательная ли память о том августе, роковом для русской поэзии, заставит его выбрать срок собственной кончины?)

Три судьбы. Три смерти, волею Провидения или случая сближенные хронологией. Три варианта трагических столкновений с властью. Вот о чем есть смысл поразмышлять, ибо и это — итоги (и уроки?) миновавшего ХХ века. Неутешительные. Грозно предостерегающие, даже если в простодушном согласии с традиционным российским утешением «Красота спасет мир» поверим, будто «жандармы» — или хотя бы их внуки — будут побеждены той красотой, творцов которой они убивают.

P.S.Читайте вскоре цикл статей «Кровавый август, или Смерть поэтов».