Лев, рожденный свободным

Положить конец дивертисментам на темы жизни Ландау можно лишь на основе серьезной коллекции вещдоков и показаний очевидцев. Моя коллекция начала складываться в 1980 году, когда я пришел к Лидии Корнеевне Чуковской, чтобы разузнать о ее муже Матвее Бронштейне. Один из ближайших друзей Ландау, замечательный физик и не менее замечательный писатель для детей и взрослых, он исчез в августе 1937-го. А Лидия Корнеевна продолжала дружить с Лёвой, как лишь она одна называла Дау, до его трагической гибели. За 30 лет историко-научных изысканий я расспрашивал около пятидесяти очевидцев, близко общавшихся с Ландау. В их числе человек, написавший донос на Ландау, последняя возлюбленная Ландау и отец американской водородной бомбы Эдвард Теллер. Среди собранных вещдоков — дневники Лидии Чуковской, следственное дело соавтора Ландау по листовке Моисея Кореца, первоначальная рукопись воспоминаний Коры, письма, которые последняя возлюбленная Ландау писала его сестре в трагический год после автокатастрофы и которые сохранила его племянница Элла Рындина. И многое другое.

«Дау, всегда приходивший мне на помощь. Дау — независимый, пылкий, умный, гениальный, вздорный, добрый».Л. К. Чуковская.

Из дневника, 10 января, 1962.

Физика + любовь + дружба =

В одной из книг о знаменитом физике приведена его «гениально простая» формула:

СЧАСТЬЕ = РАБОТА + ЛЮБОВЬ + ОБЩЕНИЕ.

Подозреваю, что многие усомнятся в гениальности, глядя уже на первое слагаемое. А я бы первым делом усомнился в простоте. И не потому, что известная формула, открытая советским (кино-)школьником, содержит всего одно слагаемое:

СЧАСТЬЕ = КОГДА ТЕБЯ ПОНИМАЮТ.

Даже если формула Ландау непригодна для всех, она должна годиться хотя бы для ее автора. Но автор был своеобразен, и даже простые слова в его устах имели своеобразный смысл.

Начать с того, что его РАБОТА — не служба с 9 до 5, не особый вид спорта с рекордами и медалями, не способ зарабатывать на хлеб с маслом и другие радости жизни, а сама по себе огромная радость — радость познания. А радость от ОБЩЕНИЯ возможна, лишь если Оно с большой буквы, — не обмен шаблонными фразами, а совместное размышление в полный накал и с полным доверием, как бывает между друзьями. Для Ландау само понятие дружбы сводилось к возможности настоящего общения. И, наконец, ЛЮБОВЬ — не «вообще», к родине, к детям или — боже упаси, сказал бы Дау, — к Богу, а любовь к женщине, непременно взаимная и непременно физическая (слова «секс» он не употреблял).

В уточненном виде «гениальная» формула Дау выглядит так:

СЧАСТЬЕ (для Ландау) = ФИЗИКА + ЛЮБОВЬ + ДРУЖБА.

«Ты же не знаешь, как устроен мир!» — сочувствовал он своей гуманитарной знакомой и не понимал, как можно, любуясь голубым небом и красными переливами заката, не задаться вопросом, откуда взялись эти разные цвета, если светит все время одно и то же солнце. Таких нелюбознательных он не понимал, а просто принимал как данность, иногда, впрочем, весьма привлекательную. Она же, его знакомая, принимала как данность разноцветные красоты природы, зато ей хотелось понять этого забавного физика.

Они были молоды, когда встретились летом «тысяча девятьсот проклятого» — 1937-го — в горах Кавказа, на границе земли и неба, на границе жизни и исчезновения под конвоем фуражек с голубым верхом. И на границе любви и дружбы, хоть это выяснилось не сразу. В их знакомстве он хотел видеть начало любви, но она смотрела иначе, и получилась дружба. Вот что она высмотрела в 30-летнем физике:

«Дау, если вникнуть поглубже, — человек стеснительный, деликатный, беззащитный и беспомощный — проявлял себя внешне чрезвычайно резко и задиристо. Он придумывал различные «дразнилки» для людей, с которыми общался, и, как это бывает у школьников (как и многие другие великие люди, Дау так и не стал взрослым), дразнилки эти повторялись очень часто и произносились особым «дразнильным» тоном».

В невзрослом Дау она поняла и нечто существенное: «Узнавать, как «устроен мир», было для него первейшим и важнейшим делом». Она не представляла себе, насколько это дело могло быть увлекательно-интересным, что неудивительно: уж слишком теоретическая физика не похожа на немецкую поэзию, в которой она жила. Удивительно то, что несостоявшаяся любовь превратилась в дружбу на всю жизнь.

Это было не первое его невезение в любви, вознагражденное дружбой, что говорит о его уважении к свободе другого и особенно другой. Любовь для него — проявление свободы, а не стремление подчинить, связать себя с кем-то «узами любви». Да, «любовь — дитя, дитя свободы». Только вопреки истории Кармен в любви нет ничего рокового. Если, конечно, смотреть на вещи реально, а не через паранджу или какую иную тряпку, смотреть с ясным сознанием, а не «разводить замурение».

Чтобы уяснить, что такое ясное сознание, сравним взгляды на любовь нашего героя-физика и не чужого ему поэта-лирика. С Давидом Самойловым Ландау познакомился в 1948 году на Рижском взморье. Собственно, физик заинтересовался не самим поэтом, а его женой, о чем поэт вспоминал тридцать лет спустя:

«Скорее всего [Ландау], обратил внимание на красоту моей жены и познакомился не столько со мной, сколько с ней. Он был экстравагантен по природе, держался «кавалером», болтал пустяки. Но в пустяки и в «кавалерство» как-то не верилось. А необычность была убедительна. Сразу чувствовались его чистота, внутренняя скромность, скрытая от взора глубина. Он мне очень понравился. А за женой ухаживал так деликатно, так старался не обидеть меня, что и ревности никакой не было. С этого лета мы встречались до того рокового случая, когда Ландау перестал быть Ландау».

Лаконичная запись о знакомстве в дневнике Самойлова (24.09.1948):

«Акад. Ландау — моложавый, седоватый, с отличными глазами сумасшедшего. Наивен, экстравагантен. Постоянно говорит глупости. Но мил. И, говорят, гений».

И еще несколько штрихов из воспоминаний Самойлова:

«Несколько раз ходили с ним (без жен) в ресторан. Он почти не ел и вовсе не пил. …Дау сокрушался, что не нравится официанткам, несмотря на все регалии, а вот физик М. нравится. Он завидовал этому физику. Серьезных разговоров мы, как правило, не вели. В современной по¬эзии он не был начитан. …Впрочем, он никогда не был категоричен в тех областях, где не считал себя специалистом. Вообще удивительно был воспитанный человек. …На вопросы о коллегах отвечал обычно односложно и доброжелательно, в худшем случае — равнодушно. …С Дау виделись мы не часто, но регулярно. Обычно он заранее звонил по телефону, спрашивал, может ли прийти. Любил, когда у нас бывали гости, охотно слушал и рассказывал смешные истории и анекдоты. …При всей своей экстравагантности он был всегда естествен, не было в нем зазнайства и наигрыша. От него веяло особым аристократизмом. Он был аристократически прост».

Дневник Самойлова свидетельствует, что его собственные взгляды на любовную мораль были весьма свободными не только по советским понятиям:

«Идея «греха» тем меньше во мне, чем меньше ее в той, с кем совершается этот «грех». …Во мне нет идеи «греха»… «Грех» для меня не то, что запрещено какими-либо нормами, а лишь то, что приносит вред, горе другому человеку или людям вообще».

Свободолюбивый и свободно-любовный 37-летний поэт так и не выяснил, есть ли в нем «идея греха». Судя по тому, что эта идея в нем то меньше, то больше, она есть, несмотря на то, что он прямо ее отрицает. Короче, крайне неясное сознание, или, на языке Ландау, «полное замурение».

Для себя Дау все это продумал еще до 16 лет. Грех, разумеется, — пережиток рабского прошлого. Но есть отвратительные поступки, состоящие в обмане и в торговле собой. Если человек, стремясь к любовному «успеху», не говорит ясно о своих чувствах и намерениях, то он (она) либо обманывает, либо торгует собой, либо то и другое вместе. Это отвратительно, недостойно свободного человека. И так достигнутый любовный «успех» — тоже отвратителен. Конечно, если человек готов к рабству, то это его выбор, и винить ему надо лишь себя. С тем же правом человек может и убить себя. И нет принципиальной разницы, продавать ли себя на ночь или на более продолжительное брачное состояние. Другое дело, если оба заключают брак, зная уже из простейших наблюдений за окружающими, чем это чревато.

Ясность собственного сознания и удручающе массовое «замурение» определяли и просветительный пыл Ландау, готового делиться своим пониманием со всеми, и его деликатность в сочетании с честностью в поисках любви, и, увы, большой процент любовных неудач. И очень поздний первый успех — в 27 лет! До того момента, при всем упоении, какое вызывала у него наука, он считал себя несчастным. То, что запросто удавалось его друзьям и ученикам, для него было недостижимо. Они удивлялись его способности решать проблемы физики, а он удивлялся их умению знакомиться с девушками… физически. Он не пытался уговорить себя или обмануть других, что это ему и не очень надо. Очень! Настолько очень, что он думал о самоубийстве. Он спрашивал у них, удачливых, как это у них получается, внимательно выслушивал все наставления — даже от своих учеников, но… не помогало. Пока наконец не нашлась Кора. Очень красивая. И он, без каких-то особых приемов, а лишь цветами и признаниями, достиг того, о чем мечтал уже столько лет. Не понадобились его теории о правильном развитии «ситуации» и о двадцати фазах в «освоении особы». Он любил ее целых двенадцать с половиной лет! Он даже не ожидал, что любовь может длиться так долго. Ведь все прекрасное, что рождается, то и умирает в свой срок. Потом были и другие романы. Но для него это никогда не стало «легко и просто».

По свидетельству очевидцев, он с особым почтением относился к коллегам, у которых была репутация высокоуспешных в любви, в частности к М. и К., хоть те и уклонялись от расспросов Ландау о секретах их успешности. Ландау много теоретизировал про это вслух, но только случайные наблюдатели принимали это за опыт женолюба. А физики, знавшие и Ландау, и М., по этому поводу шутили:«Ландау думает, что он — бабник, но на самом деле он — физик, а М. думает, что он — физик, но на самом деле он — бабник».

В тех немногих романах, которые у него состоялись, его интеллигентным возлюбленным нравилось именно это чудо в перьях с веселым нравом и аристократичной простотой. Его необычная, но светлая личность привлекала их больше, чем его смелая философия любви. И романы эти продолжались по нескольку лет, не меньше, чем иные вполне законные браки.

Душа в эфире

Вне науки в манерах Ландау и в самом способе жизни виден подросток-физик с неуемным стремлением к ясности-честности в отношениях между людьми, с полным непочтением ко всем условностям и туманностям «взрослой» жизни, унаследованным, как он считал, от темного рабского прошлого. Он был готов проверить алгеброй любую гармонию и дисгармонию в общественной и личной жизни, а то, что не поддается проверке, отмести как «муть». Основные жизненные ситуации он продумал и прояснил для себя давным-давно. А если возникали новые, он их решал в том же духе, подчиняя свои чувства логически безупречным теориям, даже если это ему давалось нелегко.

Так случилось с его предпоследним романом, который длился дольше других и завершился не по его воле. Возлюбленная была не только красива, но и содержательна. Оказалось, что ум не мешает красоте. И вот она — красивая и неглупая — сказала ясно, что хочет жить семейной жизнью, а если он к этому не готов, придется им расстаться. Он признавал за ней право устраивать жизнь по своему проекту, даже если проект этот считал нелепым. Расставаться ему не хотелось. Но не хотелось и нарушить собственную теорию, отделившую любовь от брака и отрицавшую смысл развода, если в семье есть дети. У него был сын-подросток.

Он тяжело переживал разлуку, но подчинился собственной теории, основанной на равноправном уважении свободы. Не известно, пыталась ли она подправить его теорию, придумав веские для него — логические — аргументы. Скажем, обратив его внимание на то, что сын его уже достаточно взрослый. Что он сам в возрасте сына уже все понимал, ну и что-нибудь еще в этом роде. Ландау не был догматиком. К примеру, он как-то ехидничал над одним из своих учеников за то, что тот — «подкаблучник». Но когда ученик сказал, что под каблуком жены он себя чувствует уютно, Ландау согласился: тогда другое дело. Физик, даже теоретик до мозга костей, принимает некоторые факты природы как данность, не задавая дальнейших вопросов «почему». Искусство состоит в том, чтобы правильно выбрать краеугольные факты, на которых можно строить широко объемлющие теории. Этим искусством Ландау неплохо владел в науке.

А вне науки — в обыденной жизни — широких теорий не получалось. Чаще приходилось ограничиваться наведением простейшего порядка в наблюдениях — в виде классификаций и рейтингов. Иногда шутки ради. Иногда не совсем. Риск — небольшой: из рейтинга особых предсказаний не сделаешь, и, стало быть, опровержение маловероятно.

К примеру, его классификацию мужчин по тому, что они особенно ценят в женщинах, сохранила для истории Кора:

«Нет, я не ногист. И не рукист. Некоторые обожают женские руки. Я чистый красивист. Я обожаю и преклоняюсь перед женской красотой в целом. Женщина должна быть красивая вся. Есть еще мужчины, которые обожают женские фигуры. Эти мужчины называются фигуристами. Есть еще такие странные мужчины, которые обожают женские души. Еще Леонардо да Винчи установил, что для души просто нет места в теле человека, а есть еще эклектики — это мужчины, которым к красоте женщины нужна особая женская душа. Я думаю, что эти душисты и эклектики просто развозят замурение, оправдывая свою лень. Красивую девушку очень трудно найти. А осваивать еще труднее».

Не будем обсуждать корявость и точность Кориного изложения шутливого трепа Дау и не станем выяснять долю правды в его шутках. Вряд ли Кора исказила главную загадку для Дау — загадку душистов. Имя Леонардо тут, конечно, для пущей важности. Для того же, издеваясь над пристрастием Гинзбурга к рыбалке, Ландау заставил Вольтера сказать: «На одном конце — червяк, на другом конце — дурак» и повторял этот бессмертный афоризм при каждом удобном случае.

И без великого Леонардо он знал, что никакой души в теле человека нет. Но столь же несомненно он знал, что душисты есть, и даже среди самых близко ему знакомых людей. Например, Аббат и Лида. Это было ясно с первого же взгляда. Лида сама говорила, что они были некрасивой парой, она — выше его, уж не говоря о ее носе и других телесных недостатках и избытках. Но он не раз бывал у них дома и ясно видел, что «ситуация» там более чем удовлетворительна, или, в переводе на обыденный язык: их связывает не только любовь, но еще и дружба. Невероятно, но факт. Поэтому, когда ему довелось засвидетельствовать в суде их фактическое супружество, он сделал это с чистой совестью. Тем более что в данном случае причина для регистрации брака — двадцать лет спустя после гибели Аббата — была уважительна: это требовалось, чтобы Лида могла переиздать замечательные книжки Аббата. И он, Ландау, с удовольствием написал предисловие к «Солнечному веществу», чтобы своим академическим титулом утихомирить издательских идиотов, которые требовали обновить историю гелия «в соответствии с последними достижениями науки». А не хотят ли они обновить «Капитанскую дочку» в соответствии с последними решениями ЦК?

Еще одна загадка — как мог Аббат, работая на переднем крае физики, писать с такой легкостью книги для 12-летних читателей? Его книги о жизни науки — лучшие в мировой литературе, притом интересные для читателей от 12 лет и до 120. Аббат, правда, говорил, что без помощи Лиды эти книги не появились бы. Но писал-то он, она лишь редактировала. Она как-то сказала, что работа над «Солнечным веществом» их, собственно, и поженила. Что это значит? Как это может быть? У него все иначе. И книги с Женькой они пишут наоборот: Женька пишет, а он лишь редактирует. И дружба с любовью, тем паче физика, у него никогда не совмещаются. Чтобы он с Корой говорил о физике или о политике?! Смешно. Да и с некоторыми друзьями по физике говорить о политике можно не с большим смыслом, чем с Корой о Бозе-конденсации… А Лида с Аббатом по-настоящему могут говорить и о физике, хотя бы о приключениях гелия, и о лирике… Полна чудес могучая природа.

Даже без Аббата ему, Дау, с Лидой приятно и интересно. Она так невозмутимо ласково переносит все его издевки и дразнения. Взяв с ее полки томище по литературоЕдению, он восклицает, как она может держать у себя такую несусветную кислощецкую муру. А Лида безмятежно отвечает: «Лёва, положите, пожалуйста, книгу на место. Вы в этом ровным счетом ничего не понимаете». Увидя томик Ахматовой, он делает еще одну попытку: «Неужели вы читаете эту скучищу? То ли дело — Вера Инбер». А Лида в ответ: «Е-рун-до-вина! Кушайте, Лёва, кушайте. Вот еще попробуйте этого». Это ему напоминало, как Джеймс Франк в Копенгагене на все его атеистические наскоки отвечал миролюбивым смехом. Черт побери, ему нравятся такие терпимые к инакомыслию люди, даже если у них в головах большой непорядок.

«… это было уже не при мне»

В январское воскресенье 1962 года Ландау отправился в Дубну. Но туда не приехал. Гололед. Встречный грузовик. Страшный удар. Такой силы, как если бы он упал с пятого этажа. Медики и физики совершили чудо, вытащив его с того света, но до этого дотащить не могли. Следующие шесть лет юридической жизни Ландау описывают его слова, услышанные физиком, пришедшим навестить его в Институте нейрохирургии осенью 1962-го. Ландау «лежал в постели — дремлющий, непривычно отчужденный, с каким-то незнакомым лицом» и сказал по поводу события, стертого автокатастрофой из его памяти: «Наверно, это было уже не при мне».

Эти шесть лет были особенно горькими для ближайшего его друга, ученика и соавтора Евгения Лифшица. Тридцатилетняя их дружба воплотилась в уникальном «Курсе теоретической физики» и дала повод для шаржа: на пути к миражно-прекрасной Дульсинее (официантке!) шествует верхом Дон Кихот — Ландау, а за ним Санчо Панса —Лифшиц тащит осла, тяжело груженного томами Курса. После смерти Ландау, однако, обнаружилось, что в Санчо Панса жил и Дон Кихот: всякий раз, когда Лифшиц видел какое-либо посягательство на честь его учителя и друга, он пылко бросался на защиту.

Рассказывая о Ландау через двадцать лет после его смерти и за год до собственной, Лифшиц произнес самый короткий некролог:

«Ландау был выдающейся личностью и очень веселым человеком. С ним никогда не было скучно».

Некролог в стиле Ландау — лаконичный и ясный, хоть и не вместивший в себя того, что и так было очевидно: это был физик «сверхэкстракласса», по выражению Виталия Гинзбурга, а вне физики — суперправдивый пожизненный подросток.

Из писем к последней возлюбленной (1960-61 гг.)

Золотая моя Иришенька. Вот уже 3 часа, как мы приехали сюда. <>Последний кусок дороги в горах очень красивый, и было очень обидно, что я не мог показывать все это тебе! <> Сейчас лежим втроем на полянке. Женька читает привезенные мной газеты, Зиночка греется на солнце, а я пишу тебе.

И я чувствую себя с тобой немного, как сказочный принц, который с помощью волшебства только что разбудил от долгого сна спящую царевну, которая ещё наполовину спит. Прощание было чудесное.

… Вот окончен концерт,помню степь белоснежную,На вокзале Ваш мягкий поклон.В этот вечер вы былиособенно нежною,Как лампадка у древних икон…

Так оно мне сейчас представляется. Очень, очень жду письма от тебя. Пиши обо всём и чем больше, тем лучше.

Пока до свидания, дорогая. Очень люблю тебя всю — и каждый квадратный сантиметр, и каждое нежное слово и т. д. Крепко, крепко целую всю, всю, сейчас у меня опять ощущение, что я как-то все-таки недоцеловал тебя.

Золотая моя девочка. Вот уже 3 дня мы здесь. Завтра уезжаем. Это письмо брошу где-нибудь в Минеральных, чтобы быстрей дошло.

Два дня гуляли, а сегодня отдыхаем. Как все-таки красиво в горах, и как жалко, что я не могу все это показывать тебе (душе или телу?). Мне кажется, и тебе все это ужасно бы понравилось, ведь ты никогда не видела гор.

Ты сама не понимаешь, дорогая, как ты много значишь для меня. Даже сейчас, когда ты далеко, ты освещаешь мою жизнь. Если бы я не чувствовал, что ты все-таки любишь меня (хотя в этом, к сожалению, никогда нельзя быть вполне уверенным), я бы, конечно, не мог сейчас спокойно путешествовать. Как там ты? Небось опять много работаешь и очень устаешь? Как домашняя жизнь? Видела ли какие-либо зрелища? Кто еще за тобой ухаживает? Помнит ли еще твое тело мои поцелуи? Как настроение? Почувствовала ли ты уже, что такое настоящее ощущение счастья, или тебе все еще кажется, что ты просто без достаточной надобности усложнила себе жизнь?

Сейчас лежим на солнышке, Женя и Зина читают, а я пишу тебе. При этом особенно ярко вспоминаешься ты, твоя нежная речь… Поэтому мне очень приятно писать тебе, хотя я не уверен, что тебе не будет немного скучно читать мои несколько однообразные излияния.

План нашего путешествия постепенно вырисовывается. Завтра, 9-го, мы уезжаем отсюда через Военно-Грузинскую дорогу. <>Поэтому на это письмо отвечай в Сухуми (главпочтамт). Окончательные планы телеграфирую тебе оттуда. Очень, очень жду твоего письма в Бакуриани. Пиши обо всем, что захочется. Ну а если не захочется, не пиши вовсе, хотя мне, конечно, будет очень грустно.

Пока до свидания, любимая, следующее письмо уже из Бакуриани. Крепко, крепко целую всего пушистого Киса. Чем дальше, тем больше чувствую как все-таки мало тебя целовал.

Родная моя девочка. Вчера получил твою милую открытку, нежную, как воздушный поцелуй. Стараюсь ходить прямо, потому что, чуть нагнусь, автоматически вспоминаю, что мне за это будет!

Статейку Уилсона прочел. Написана она неплохо, но враль он первостатейный. Когда он попросил у меня о семинаре, я сказал ему, что, конечно, пусть приходит, но ему будет очень скучно, то есть прямо наоборот тому, что он написал в статье!

Здесь тепло и очень мило… Сейчас я совершенно, как в стихах Пастернака, бродя кругом, «репетирую тебя от гребенок до ног»…

Только вчера отправил тебе письмо и, как видишь, уже начинаю снова. Буду писать его 2 дня, а то получать слишком много писем тебе надоест.

Прочел чудесную книгу Ремарка «Люби ближнего своего» по-немецки. Здорово написано! Про эмигрантов из Германии в 35—36-м годах. В противоположность его обычному стилю — не безнадежно унылый тон при сносной жизни — наоборот, какая-то сила жизни посреди непрерывных мучений.

Как себя чувствуешь, дорогая? Лечишься ли аккуратно? Как проводишь время?

Я чувствую себя уже очень отдохнувшим. Вес — 67 кило! Живу неплохо, насколько это возможно без твоих объятий. А это, увы, очень большое ограничение.

Мой золотой Кис. Получил сегодня на почте твое Сухумское письмо, а 2-е, Бакурианское, еще, подлюги, не переслали. Будет ужасно жалко, если пропадёт.

Здесь очень хорошо. Купаемся в теплом море. Но насколько было бы лучше с Кисой!

С большой радостью перечитываю твои нежные слова. Я тоже много смотрю на твои карточки. Главное, что тебе становится по-настоящему хорошо. А сколько еще хорошего у нас впереди!

Пока до свидания, дорогая. Крепко-крепко обнимаю и целую. Кстати, учти, что корень квадратный из 4000 — не целое число и обнять 63, 24… раз нелегко.

Геннадий Горелик*

*Геннадий Ефимович Горелик – советский, российский и американский физик. Работал в МГУ. Затем в Институте истории естествознания и техники РАН. В 1993 году эмигрировал в США. Проживает в Бостоне. Работает в Центре философии и истории науки и в Бостонском университете. Продолжает сотрудничать с российскими учеными. Автор семи книг и около ста статей по истории теоретической физики и социальной истории российской науки. В настоящее время работает над книгой о Л.Д.Ландау.