СОБАЧЬЯ РАДОСТЬ

Фото Пааты Арчвадзе

Только Хозяин знает настоящую цену любви

Транспаранты над каждой аллеей и на каждом заборе.В каждом цехе — стенды. Плакаты. Метровые цитаты красной гуашью.Все о собаках. Что собаки — лучшие друзья человека. Что собаки — вообще лучше людей. На стенах — ксерокопии газетных заметок об отстрелах собак,о собачьих приютах, о бездомных собаках.И со всех сторон лай — злой, визгливый, надсадный. И звон цепей.Лай заглушает зудение заводских станков. Я зажимаю уши. Мне кажется, будто идет охота и свора вот-вот затравит меня. Но собакам не до меня. Они ждут Хозяина

— Вы не волнуйтесь, Хозяин никогда не опаздывает.

8 утра. Их примерно двадцать. Они стоят трепещущей группой у ворот завода. Мнут в руках папки, не решаясь отойти покурить. Нервно посматривают на часы. Вопросительно — на двух «самых главных» в свите, молодых бугаев с безвольными подбородками. Напряжение возрастает настолько, что в воздухе, кажется, потрескивают электрические разряды. И наконец проносится шепот: выехал... подъезжает... через минуту будет... ВОТ ОН!!!

Черный «Крайслер» мягко вплывает в ворота, распахивается дверца, странно, что никто не кланяется в пояс, протягивая хлеб-соль... Сначала из машины появляется и остро упирается в землю роскошная трость. Затем — нога в натертом до блеска сапоге-казаке вишневого цвета. Кряхтение, хриплое ворчание — и, наконец, грузно опираясь на руки двух «самых главных» (сыновей, пристроенных к делу в качестве номинальных замов), он распрямляется во весь свой немаленький рост. Не здоровается. Вздох умиления пробегает по свите, нестройные приветствия, робкие улыбки...

Он — как римский патриций эпохи упадка империи. Нахмуренные дикорастущие брови, глубокие морщины, затемненные стекла золотых очков, двойной подбородок.

Ему шестьдесят четыре. Но его редкие седые волосы собраны на затылке в хвост. На его скрюченных артритом ногах — щегольские «казаки». Он тяжело переваливается при ходьбе, но ступает твердо, помогая себе резной полированной тростью. Он буквально вколачивает трость в землю, и глубокие круглые следы четким пунктиром указывают свите путь. Огромный живот, кольца на грубых руках... и седая козлиная шерсть, торчащая из распахнутого ворота шелковой рубашки. Запах пота и острого парфюма. Запах кожи — тела и сапог. ХОЗЯИН.

— Ты, что ли, журналистка? Подойди. А что такая тихая? А? Не слышу! Или тебя мои обидели? Э! Кто тут журналистку обидел?

Одышливый, хриплый смех...но Хозяин уже забыл обо мне.

Он идет впереди, остальные — на почтительном расстоянии. Вытянутые шеи, внимательные глаза, напряженные тела. Они готовы сорваться с места, ориентируясь на жест грузного человека, шагающего не оглядываясь.

Это один из двух самых крупных машиностроительных заводов-гигантов страны. Обеспечивает продукцией весь бывший Союз. Является градообразующим предприятием. Весь небольшой город работает здесь, в бесчисленных цехах и подсобных хозяйствах. Люди приходят и просят: «Возьмите меня!» — и их берут. Платят им зарплату. Выдают им одежду. Кормят их обедами.

Цеха, углы и закоулки, машины, станки. Хозяин останавливается — свита замирает в отдалении. Со всех сторон его радостно приветствуют рабочие. Иногда он молча щелкает пальцами, и кто-то из свиты, точно истолковавший приказ, несется к нему, готовый пояснять и оправдываться. Потом этот кто-то, вжав плечи или задрав подбородок, трусит обратно, и мы следуем дальше. Шепоток, сопение, тишина...

8.30. 9 утра. 9.30. Ноги устали, но мы идем на невидимом поводке. Хозяин совершает прогулку. «Воевода дозором обходит владенья свои...»

Со всей территории завода к нам сбегаются собаки. Большие и маленькие, породистые и дворняги, здоровые и калеки. Не обращая на нас внимания, с заливистым лаем они несутся к Хозяину, прыгают вокруг, лижут его руки...

Добрая, улыбчивая женщина докладывает о состоянии здоровья собак. Хозяин почти всех помнит по именам, а если забыл, на каждой будке и загоне таблички. Карай! Разрывай!! Загрызай!!! Где я встречала эти грозные клички-приказы? У Пушкина. В «Дубровском». У барина Троекурова были отличные псарни.

— У ты, умница! Карайчик — хор-р-р-роший, хорош-ш-ший! Красавец!

Я хочу закурить, но вдруг по бокам вырастают его сыновья-бугаи. Оскал, пыхтение, рычание. «У нас не курят, Хозяин не любит».

Хозяин идет все так же медленно, вразвалку, и прежде чем приласкать косматые головы псов, не оглядываясь, протягивает руку назад. Кто-то подставляет под эту руку большой пакет. Рука достает из пакета огромные куски колбасы и бросает их в разинутые собачьи пасти. Шепот: «Он целый вагон сервелата для них купил». Сервелат нежно поблескивает на срезе...

Территория завода — одна огромная псарня. Он говорит: приют. Собак подбирают повсюду — на свалках, в пивных, на остановках. Собак приносят сотрудники (за что им даже платят премиальные). Собак подбрасывают — просто оставляют у заводских ворот. А воры завод обходят стороной, боятся.

Один цех — для собак. Здесь делают будки, загоны, цепи и ошейники. Штат из пятнадцати человек работает на псов. Двое — профессиональные ветеринары. Остальные — бывшие заводские рабочие и инженеры, переквалифицированные в приказном порядке.

Одну собаку привозят при мне. Шепот: позавчера Хозяин улетал из столицы. В аэропорту увидел щенка. Грязного. Блохастого. Побитого. Тут же заплатил кому-то, чтобы щенка вымыли и вычесали. Потом заплатил, чтобы щенка отправили поездом. И, понятно, оставил денег для проводницы. А сегодня отрядил личного шофера в областной город, на вокзал, встретить щенка. И вот шофер прибежал с щенком на руках. Свита суетится, сюсюкает, норовит погладить. Хозяин грубо треплет щенка за уши: «Загон ему пока отдельный». А потом обращается к нему: «Ну как назовем-то тебя?». Предложения свиты отметает: «Рыжий — это кошкино имя, Карай уже есть». И наконец решает: «Будешь Зевс». Не глядя, передает кому-то щенка и шествует дальше.

— Эй, журналистка, ты где там? Давай сюда, рядом.

Я рысью догоняю его, раздуваясь от избраннической гордости.

— Я людей не люблю. Вот с чего мне тебя любить, а, журналистка? Молчи-и-ишь. Не с чего мне тебя любить. Собак люблю. Собака тебя не сдаст. А человек сда-а-аст. Людям помогать без толку. Они неблагодарные, им всегда мало. Тебе мало — иди заработай. Дерись. Пробивайся. Когда ты — человек, так докажи. А собака сама себе не поможет. Жизнь такая собачья нынче, что собаке — не прожить. Как шутка? Во-о-от. Собаке я помогу. У меня их тут, знаешь, сколько? А я тебе точно скажу. Четыреста пятьдесят две, с Зевсом сегодняшним. Поняла, журналистка?

Я судорожно киваю. Но он не смотрит на меня, смотрит прямо перед собой. И грозно переспрашивает: «Ну поняла?» И я отвечаю тонким голосом: «Да, конечно, вы правы!».

Подсобное хозяйство. Тут же, на территории завода. Хозяин ведет меня в теплицы, свита ждет за порогом. Это джунгли, тропики, декорации, я не знаю... Помидоры — как арбузы, лимоны — как тыквы. Он срывает лимон, бросает мне, как баскетбольный мяч. Свита ахает, словно мне вручили орден.

Пруд. Осетры. Второй пруд. Карпы. Третий. Лебеди. Умильные гримасы свиты пропадают втуне — Хозяин все равно не оглядывается. Солнце слепит глаза, отражаясь от гладкой воды. Силуэт Хозяина — огромный и черный. Он один стоит у низкого бортика и бросает корм лебедям, жестоко отпихивающим друг друга.

— Я, журналистка, последний «красный директор». Знаешь, что это? Ты, смотрю, знаешь... Тогда должна знать, что я своих не обижаю. У меня обиженных нет, кого хочешь спроси.

Не спрашивая моего согласия, он велит шоферу провезти меня по всем «хозяйствам». И я еду в черном «Крайслере», а шофер солидно цедит: «Батя — мировой мужик. Так и напишите: ми-ро-вой».

Коровники. Свинарники. Птичники. Крольчатники. Конюшни. Чистота, как в операционной. Добрые, улыбчивые свинарки-доярки. Коров зовут Дусями, быков Цыганка€ми, свиней Сабринами.

— Девушка, да вы погладьте, погладьте, не бойтесь! А шеф наш — золотой человек. Хоть и стро-о-огий. Зарплата регулярная, на все продукты скидка, живем как у Христа за пазухой! Вы ж напишите, мы на него молимся. Вот просто молимся!

Шофер — опять не спрашивая — везет меня обедать: Хозяин распорядился.

Пустой белый банкетный зал. Добрые, улыбчивые официантки. Борщ-пампушки. Сыр-ветчина. Кофе-чай. Конфеты-печенье.

— Вкусно? Может, добавочки? Вы не стесняйтесь, у нас всегда так!

Меня зовут к телефону в кабинете завстоловой. Деловито-ласковый голос секретарши: «Зайдите к директору, вас проводят». Я дожевываю, давясь, на ходу.

От двери кабинета до стола Хозяина — гулкая паркетная вечность. Хочется пасть ниц и ползти до сапог-казаков.

Я теряюсь. Мамочки. Мысли сменяют друг друга: что просить — номер его мобильного, живого крольчонка, «Крайслер», мира во всем мире?

— Ну? Кофе? Чаю? Минералки?

Пересохшим наждачным голосом я прошу «просто воды». Добрая, улыбчивая секретарша приносит запотевший стакан, который я осушаю залпом.

— Ну ты смотри там, журналистка. Давай, знаешь, как следует сработай. Поняла меня?

После напутствия секретарша провожает меня до выхода. Камеры слежения. Турникеты. Плакаты, приказывающие вывернуть карманы и сумки. Я вдыхаю теплый воздух улицы... и замираю, услышав резкий окрик: «Девушка, стойте!» Я сделала что-то не так? Меня хотят обыскать? Мне убегать?

«Это вам от Хозяина», — добрый, улыбчивый охранник вручает мне мелодично позвякивающий набитый пакет. Шампанское. Водка. Конфеты. Кофе. И колбаса. Сервелат, нежно поблескивающий на срезе.