Дэвид Седарис

Не знаю, было ли так всегда, но сколько я себя помню, за две-три недели до финала каждой президентской гонки пресса начинает уделять особое внимание неопределившимся избирателям. «Кто они? — вопрошают ведущие телевизионных новостей. — И как они могут повлиять на исход голосования?»

Потом на экране возникает мужчина (или женщина) с таким лицом, что сразу ясно: парень всю жизнь мечтал, чтобы его показали по телику. «Видишь ли, Чарли, — говорит он ведущему, — я в растерянности, никак не могу определиться». И объясняет: дескать, у кандидата А и кандидата Б практически идентичные программы. Или что по вопросам обороны и здравоохранения ему ближе кандидат А, но экономический план у кандидата Б выглядит привлекательнее.

Я смотрю на этих людей и не могу поверить, что они настоящие. Может, это профессиональные актеры? Или актеры-любители, которым пообещали заплатить денег?

Почему я так думаю? Сейчас объясню. Вот представьте себе самолет. По проходу движется стюардесса со своей тележкой. Рано или поздно она неизбежно притормозит у вашего кресла. «Что вы предпочитаете, — с улыбкой спросит она, — цыпленка или дерьмо с толченым стеклом?»

Не определиться на этих выборах — значит задуматься над вопросом стюардессы, а потом уточнить, как приготовлен цыпленок.

Ну, серьезно, какие могут быть сомнения?

С другой стороны, удивляться особо нечему: достаточно вспомнить ноябрь 1968-го. В тот год на президентский пост претендовали демократ Хьюберт Хамфри и республиканец Ричард Никсон, и когда моя мать поняла, что не может определиться с выбором, она прибегла к моей помощи. Все произошло молниеносно. Помню, я сидел перед теликом с горой картофельных чипсов, а потом вдруг оказался на пожарной станции в очереди, состоявшей из родителей моих одноклассников. Когда настал наш черед, женщина с атласной лентой поперек высокой груди подвела нас к одной из шести кабинок, пропустила вперед и задернула за нами шторку.

— Давай, — сказала мать, — орудуй.

Прямо перед моим носом была панель с рычажками.

— Только не начинай с судей, а то мы здесь до ночи проторчим. Президента выбери — и пошли. И так уже уйму времени потеряли.

— А какой из них лучше? — спросил я.

— Разве их разберешь, — сказала мать. — Знала бы, сама проголосовала. Ну, давай, жми куда-нибудь.

Я положил палец на Хьюберта Хамфри, а потом на Ричарда Никсона — оба были мне одинаково безразличны. Но что мне уже тогда понравилось в нашей демократии, так это кабинка для голосования. Вежливость, с которой нас в нее провели. Сознание значительности происходящего. «Хм-м», — сказал я, прикидывая, как бы потянуть время, чтобы побыть там подольше.

В идеале мать предпочла бы вообще со мной не заходить, но о том, чтобы пустить одиннадцатилетнего ребенка в святая святых демократии без сопровождения взрослого, не могло быть и речи. И задерживаться там особенно не рекомендовалось. Очереди из желающих проголосовать были очень длинные, поскольку избирательные участки работали всего один день.

— Можешь поторопиться? — прошипела мать.

— А давай купим такую кабинку к нам в гостиную, — предложил я. — А шторки в ней сделаем под цвет занавесок.

— Ну все, хватит.

С этими словами она протянула руку, чтобы повернуть рычажок напротив надписи «Хамфри», но я оказался проворнее и проголосовал за Никсона, потому что у одного из прихожан нашей церкви была такая же фамилия. Я не сомневался, что они родственники, и узнал о своем заблуждении значительно позднее. Ричард Никсон всегда был Никсоном, а наш прихожанин сначала был Никапопапополисом (или что-то в этом роде), и лишь оказавшись в Штатах, сократил фамилию до более удобопроизносимого размера.

— Готово, — сказал я.

Мы вернулись домой, и когда отец спросил, за кого мать проголосовала, она ответила, что это не его дело.

— Что значит «не мое дело»? — возмутился он. — Я же тебя просил проголосовать за республиканцев.

— Мало ли, кто что кого просил.

— Только не говори, что ты проголосовала за Хамфри, — он произнес это с такой интонацией, будто мать возвратилась с марша протеста, где дефилировала с кастрюлей на голове.

— И не скажу, — сказала она. — Нема как рыба. И вообще, это личное дело каждого. Мои политические убеждения тебя не касаются.

— Политические убеждения? — удивился он. — Да если б не я, ты бы даже не удосужилась зарегистрироваться. Так бы и жила, не подозревая, что в стране выборы.

— Спасибо, что просветил.

Она с головой ушла в процесс открывания консервной банки с грибным супом, которому предстояло быть вылитым поверх готовых свиных отбивных, преобразив их в блюдо под названием «мясо тушеное с грибами и вермишелью». За столом родители обычно прекращали открытую перепалку, но продолжали жалить друг друга исподтишка, умело манипулируя мной и сестрами. Например, если моя сестра Лайза рассказывала очередную историю из своей школьной жизни и отец говорил: «Очень любопытно», мать начинала хохотать.

— Что смешного? — спрашивал он.

— Ничего. Просто все люди разные: то, что одному любопытно, другому смешно. Я так считаю.

Если отец, заметив, как я держу вилку, делал мне замечание, мать тут же объявляла, что в «определенных кругах» вилку именно так и держат.

— Где уж нам знать, как держат вилки в приличном обществе, — говорила она, обращаясь не к нему, а к буфету или к окну, точно ни к кому из нас сказанное не относилось.

Желая избежать очередной пикировки, я решил сказать отцу правду:

— Она разрешила мне выбрать, и я проголосовал за Никсона.

— Слава богу, хоть у кого-то в нашей семьи есть мозги.

Он потрепал меня по плечу, а мать отвернулась. Выражение ее лица не оставляло сомнений: я выбрал себе неправильного союзника.

В следующий раз я голосовал только в 1976-м, когда мне исполнилось девятнадцать и меня зарегистрировали по всем правилам. Я жил тогда в общежитии колледжа за пределами родного штата, поэтому свой избирательный бюллетень отправил по почте. В тот год выбор был между Джимми Картером и Джеральдом Фордом. Большинство моих друзей голосовали за Картера, но я считал себя бунтарем и нонконформистом. «Возмутитель спокойствия — значит оригинал, — объяснил я своему соседу по комнате. — Человек, живущий по принципу «как карта ляжет». И раз уж я жил по собственным правилам и чихать хотел на мнение других, то решил вписать в бюллетень имя Джерри Брауна, который, по слухам, любил побаловаться травкой. В то время травка была для меня едва ли не самым важным вопросом. Настолько важным, что я готов был пустить свой голос по ветру. Зато с тех пор я раз и навсегда запомнил: если человек сам себя называет «возмутителем спокойствия», значит, он таковым не является.

И вот я думаю (возвращаясь к примеру со стюардессой), может, неопределившиеся не дураки, а просто великие рационалисты? Им, конечно, ничто не мешает заказать цыпленка, но с другой стороны... Хм-м... Ведь, по сути, это не более чем дополнительное звено в пищеварительном процессе. Чтобы цыпленок стал дерьмом, его надо сначала прожевать, проглотить, а тут — пожалуйста — готовое дерьмо на тарелочке.

Правда, с толченым стеклом. Но и это, как говорится, на любителя.

Избирательные участки в США часто располагаются в помещении школ или пожарных частей.Машина для голосования устроена таким образом, что сначала ты поворачиваешь рычажки против фамилий тех кандидатов, за которых хочешь проголосовать, а затем поворотом еще одного большого рычага перфорируешь бюллетень.Выборы президента, как правило, совпадают с выборами в местные органы власти. Избиратель имеет право повернуть один рычажок и проголосовать за всех представителей партии (эквивалент голосования по партийному списку) или отдельно за каждого предложенного разными партиями кандидата.Теперь в целях сокращения очередей на избирательных участках во многих штатах разрешено голосовать до дня выборов.Демократ, бывший губернатор штата Калифорния, выставлявший свою кандидатуру на предварительных выборах 1976, 1980 и 1992 года, но так ни разу и не получивший номинации.Камень в огород Джона Маккейна, который всю предвыборную кампанию называет себя «возмутителем спокойствия».