РЕВНИТЕЛЬ ПРОШЛОЙ СЛАВЫ

До сих пор о Чернове я писал только в рифму. Начиная с эпиграммы: «Чернов подарил черновик — он к будущей славе привык» — и кончая поэмой о «кухонных» компаниях Москвы 80-х, где он — один из героев:

...А вот Андрей, им первозванный,

всем гениям Вильгельм желанный.

Кого он там прижал у ванной

и душит Пушкиным, нахал?..

Здесь, хоть и в рифму, все документально.

Впрочем, за годы нашей дружбы увлечения Андрея, оставаясь всегда бурными, менялись неоднократно. Х глава «Онегина» (ее Чернов нахально «дописал»). «Слово о полку Игореве» (Чернов сделал принципиально новый перевод). Декабристы (искал по пушкинскому рисунку и вроде бы нашел с помощью военспецов их захоронение на Голодае). «Серебряное сечение» (пропорция, которую, по мнению Чернова, использовали древние русские зодчие при возведении храмов). Ладога (помощь в организации археологических экспедиций, раскопавших самую древнюю на территории России крепость, и участие в них). И, наконец, сейчас — шекспировский «Гамлет» (Чернов делает новый перевод, время от времени ругая предыдущие — в особенности пастернаковский).

Столь разнообразные интересы и занятия могут говорить о ренессансной разносторонности личности, а могут — и о дилетантстве. Энциклопедистом Андрея не назовешь — практически обо всем, чем увлекается, он сам узнаёт всерьез и основательно именно в результате своего увлечения.

Это, между прочим, такой способ познания. Творческий и весьма эффективный: ученые мужи точно знают, что чего-то не может быть, потому что не может быть никогда, но приходит невежда, который этого не знает, и делает открытие.

Совершая свои открытия, Чернов убежден, что они и есть самые интересные и существенные в данный момент события культурной жизни. Поэтому с детским энтузиазмом рассказывает о них всё и всем, кто способен выслушать. Ну, например, «душит Пушкиным, нахал».

Это, наверно, и есть естественное мироотношение лирического (даже — романтического) поэта. По крайней мере сразу после написания стихотворения или поэмы. Но — «лирический период краток», как писала Ахматова. Вот Чернов его себе и продлевает — на то время, когда свои стихи не пишутся.

Что же касается собственно стихов Андрея, в них его увлечения отображаются чаще всего косвенно — постольку, поскольку становятся опытом души (если впрямую, такие стихи долго не живут).

И вот сейчас, когда Чернов собрал и издал свое избранное (М., «Изограф», 2000), стало очевидно, что перед нами поэт с узнаваемым голосом, с точным фонетическим слухом и со своим миром — может быть, не слишком раздольным, но, безусловно, не однолинейным. Измерения его мира определяются существенными точками во времени: Древняя Русь, пушкинская эпоха, отголоски Второй мировой, 60–90-е годы нашего прошедшего века — и в пространстве: Питер, Москва, Ладога...

Не случайно и название черновского избранного — «Нежилой фонд», т. е. то место, где уже не живут. Или живут, несмотря на то, что так жить нельзя (привет Говорухину). Даже не столько из-за государственно-общественного устройства, сколько из-за того, что любовь оборачивается нелюбовью, а сама жизнь — смертью.

Любовь и смерть — это и есть вечные и главные темы поэзии. Но есть и еще одна, даже более первичная, так что две другие — только производные от нее: родовое (да и видовое) самосохранение. Вот, пожалуй, это-то родовое чувство и есть основное содержание большинства стихотворений и поэм Андрея Чернова.

Что же касается формы, которая в поэзии исключительно содержательна, тут Андрей прилежный ученик очень хороших учителей, среди которых, да-да, и Пушкин, и Блок, и Крандиевская-Толстая, и Самойлов, и Межиров, и Берестов.

Можно сказать, что Чернов — традиционалист, причем принципиальный. Никакими модными «измами» никогда не соблазнялся. А это в наше время требует определенного мужества. Такой путь легкого успеха у публики не сулит. Более того, это одинокий путь.

В начале 80-х критики и поэты старшего поколения ставили Андрея в различные «обоймы» (в частности, и рядом со мной тоже). Но это был их выбор, удобный для классификации племени молодого и едва знакомого. Чаще всего объединение происходило по принципу известных дружеских отношений между объединяемыми. Сам же Андрей ничего не делал для того, чтобы сбиться с кем-нибудь в стаю и занять с ее помощью какой-либо неприватизированный участок Парнаса. И взаимообразной рекламой поминаемые в одних списках с Черновым друзья-приятели-стихотворцы не занимались (в отличие от нынешних тусовщиков).

Так что совсем неслучайно, что только сегодня, спустя 27 лет после знакомства, я впервые попытался написать о Чернове. То, что было в рифму, не считается.