РАБОТА — НЕ WORK

Фото Пааты Арчвадзе

Послесловие к празднику труда

Водном из последних номеров журнала «Знамя» педагог-словесник Лев Айзерман выступил со статьей «Похмелье. Из записок учителя», где произнес очередной приговор «нашему времени», забывшему великие заветы классиков. Двадцать лет назад, рассказывает педагог-публицист, ученики понимали «предназначение литературы и роль уроков литературы»: они подарили ему молоточек, на ручке которого были написаны слова из рассказа Чехова «Крыжовник»: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные...»

Втеоретический спор о предназначении литературы и о рассказе «Крыжовник», где говорит о молоточке не Чехов, а его персонаж, вдаваться не собираюсь. Надоело. Речь о другом: вооружившиеся «молоточками», словесники-моралисты изо всех сил стараются истребить в учениках стремление к жизненной состоятельности и трудовой активности, внушая, что это стремление бесперспективное и бессовестное. Ибо «есть несчастные».

Педагог приводит пугающие его отрывки из сочинений сегодняшних подростков: «Несчастные не должны стоять около счастливых, а пытаться что-нибудь сделать», «Что же теперь, чтобы не считать себя плохим человеком, надо оставить все, к чему стремился, и загнать себя в ряды обездоленных?» «Моя мама до шестнадцати лет росла в деревне, но все же поступила в институт, и теперь она позволяет мне получить хорошее образование. В том, что другая деревенская девочка не смогла поступить в достойное учебное заведение, маминой вины нет. У каждого есть шанс, но надо его правильно использовать».

«С годами, – горестно продолжает учитель, – таких рассуждений становится все больше. В 2000 году – 40 процентов».

Наверное, Лев Айзерман — очень сильный педагог: только 40 процентов его учеников отваживаются думать «поперек» – что несчастному надо что-нибудь предпринимать для себя же самого, что деревенская девушка, добившаяся образования и хорошей работы, ни в чем не виновата. Педагог сокрушается: «Тут дело в атмосфере нашего времени. Русскую классическую литературу отличают нравственный максимализм, ожоговая реакция на чужую боль, стремление туда, «где грязь, и мрак, и нищета». Но в наше время все это нередко воспринимается как нечто несвоевременное и чужеродное».

В русской литературе много чего есть и помимо стремления во мрак и нищету, она штука сложная, но кое-чего в ней определенно нет: нет апологии трудового успеха, самореализации через профессиональную активность, нет «русской мечты» личных достижений, подобной «американской мечте». А с помощью педагогов с молотком консервируется такая моральная атмосфера, при которой всякий успешный работник обречен чувствовать себя виноватым.

Что человек собственным трудом обеспечивает себе достаток и независимость, отнюдь не представляется истиной для русского ума и сердца. На пространствах нашего самосознания сострадательная защита несчастья и нищеты на корню уничтожала всякие надежды на инициативный труд.

Миллионных капиталов трудом и талантом не наживешь — такова установка, а может быть, и факт, но что из этого следует в нашей традиции? Отнюдь не то, что и без миллионов человек способен быть обеспеченным и независимым, если прилагает к тому усилия. Следствие выводится другое: усилия обречены на провал, работать, чтобы разбогатеть, – дело нехорошее...

«Святая» русская литература давала великолепный козырь коммунистам, настаивая на том, что работника физического или умственного труда его упорная работа даже не кормит досыта, а если уж некто собственными усилиями достигает благосостояния, то окончательно расчеловечивается. Советской пропаганде оставалось только добавить: «при царизме и капитализме», что она и делала, прежде всего в школе.

Педагог Лев Айзерман вспоминает возмутивший его факт: известное всей стране лицо с высокими заработками (не с коммерческими доходами, а с большой зарплатой) на вопрос, не стыдно ли ему перед ветеранами, ответило: «Я аккуратно плачу налоги, и из этих денег платят пенсии и пособия многим людям. Думаю, каждый человек, платящий налоги, имеет право получать в нашей стране сколь угодно большую зарплату». Педагог в ужасе: «И все это – в стране Толстого, Чехова, Достоевского, Блока, Ахматовой!».

Не вполне понятно, что должен делать хорошо зарабатывающий работник, чтобы заслужить прощение Льва Айзермана и подобных ему публицистов. Отказаться от высокой зарплаты? Бросить работу? Логичнее всего предположить, что он должен ежесекундно сгорать от стыда. Но психологически невозможно хорошо работать и испытывать жгучий стыд за то, что хорошо зарабатываешь. Значит, рецепт словесника, выписанный от имени «Толстого, Чехова, Достоевского, Блока и Ахматовой», фактически требует отказа от достижений и выводит на прямую дорогу в «грязь, мрак и нищету» – «Туда, туда, смиренней, ниже, оттуда зримей мир иной...».

Да, русская литература слишком часто, увы, говорила, что из грязи и унижения «зримей» высшие миры, и почти никогда, увы, не настаивала, что творческие успехи труженика тоже кое-чего стоят «в высшем смысле».

«Послание» классической русской литературы явно и неявно включало в себя утверждение, что «трудом... себе доставить и независимость и честь» невозможно для честного человека.

«Много ли может, по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать? – спрашивает Раскольникова пьяненький Мармеладов и сам же отвечает: – Пятнадцать копеек в день не заработает, если не имеет особых талантов, да и то рук не покладая работавши».

Во всех художественных текстах Достоевского эта «теорема Мармеладова» уверенно и настойчиво доказывается применительно не только к девице.

Не покладая рук работавши, человек себя одного еле-еле впроголодь кормит, и то не всегда. Раскольников только тем и занимался, что на драном диване лежал и ждал, пока «мысль наклюнется» и маменька денег пришлет. Понятно, голодал. Но Разумихин не лежал – работал: по урокам неустанно бегал, что-то переводил и издавал, а тоже голодал, и диван у него был еще дранее раскольниковского. В романе «Бесы» Шатов с Кириловым аж в Соединенные Штаты подались, никакой американской мечты там не обрели, не покладая рук заработали шиш и свалились в болезни от переутомления.

Если у труженика семья-дети, то голодная смерть лезет в двери. В Петербурге прежде всего, но и в провинции то же самое.

Любопытно, как эти художественно воплощенные убеждения соотносились с действительным положением дел? Предоставлял ли Петербург эпохи Достоевского в отличие от «Петербурга Достоевского» реальные возможности для работы и ощутимого заработка? В своем капитальном исследовании «Петербург и «Петербургский текст» русской литературы» В.Н. Топоров обобщает целый ряд историко-статистических исследований и на их основе рисует выразительно-драматическую картину: Петербург был «сытым» городом высоких заработков, но и высокой смертности. Заработки привлекали в столицу массу людей, но «многие приезжавшие в город так и не могли адаптироваться к погодно-климатическим условиям и погибали», к тому же Петербург был первым в России по алкоголизму.

Во всей русской литературе только один талантливый человек из народа (другого примера и нет), «Питерщик» Алексея Писемского, преодолел соблазны разгула и нашел в столице то, за чем туда прибыл, – разумный труд и прочный заработок.

Диковинную позицию занимал Чернышевский: звал Русь к топору, но настойчиво демонстрировал в своем романе, что деятельный труженик, «новый человек» прекраснейшим образом создает себе независимую и благоустроенную жизнь.

Достоевский к топору не звал, но настаивал (во всяком случае, так получается), что трудом своих рук и своего ума в существующих условиях человек жить не может.

Что касается «ума», то о возможностях и перспективах для образованного человека вообще и пишущего в частности справимся в исследовании Д.И. Раскина «Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в ХIХ веке»: «В пореформенное время появляется большое количество свободных профессий и негосударственных мест службы, обусловленное как реформами 60-х годов (судебной, земской и городской), так и экономическим развитием страны (развитие промышленности, частных железных дорог, банковского и страхового дела и т.д.). Рост числа и тиражей газет и журналов обеспечивал возможность существования литературой и журналистикой большому количеству образованных людей». (Из истории русской культуры. Т. V (ХIХ век). М. 1996, с. 794).

К «теореме Мармеладова» в текстах Достоевского есть поразительное примечание: честный достаток достижим, если человек... нерусский. При полном авторском сочувствии герой романа «Игрок» рисует издевательский гротеск на тему «все работают, как волы, и все копят деньги, как жиды» и задает риторический вопрос: «Ведь, право, неизвестно еще, что гаже: русское ли безобразие или немецкий способ накопления честным трудом?». Ответ напрашивается и завет понятен: упорная работа и трудовые накопления русскому человеку не к лицу, они гаже безобразия. Сомнительный завет, говоря по секрету.

Аможет ли бедный, но честный человек русской литературы вырваться из нищеты?

Оказывается, все-таки может – если получит денежки в дар или по завещанию. Никакой другой возможности достигнуть благосостояния у порядочного человека нет, но зато «с неба» деньги падают постоянно. В драме Александра Островского «Бешеные деньги» герои утверждают вполне серьезно, что заработать деньги нельзя – можно только в наследство получить или в карты выиграть. В «жизнестроительстве русского человека» Достоевский никогда не возлагал надежд на слепой выигрыш, но спасение через дар или завещание – это навязчивый мотив абсолютно всех его романов.

В общем, так. Трудовая инициатива, настойчивость, разворотливость, усердие, активность, энергия и – в результате усилий – успех и благосостояние не пользуются нравственной поддержкой отечественной классики и – тем более – преподающих ее словесников. Моральное сочувствие предоставлено бездеятельному несчастью и надеждам на некий «дар».

Молоточек стучит: «Честный человек должен быть бедным и несчастным!». Чего же удивляться, что «дети не читают»? Кого вдохновит такая перспектива?

Елена ИВАНИЦКАЯ

Жена моего старого друга — учительница. Причем хорошая. Чтобы полноценно преподавать литературу, ведет еще и начальные классы — готовит, кого можно, к своим неформальным урокам.

— Дети изменились, — говорит она. — Раньше я им давала задание из набора слов: «горка, малыш, скатиться, крутой» составить предложение. Они и составляли: «Малыш скатился с крутой горки». Теперь только так: «Крутой малыш скатился с горки».