Публика, ты дура?

Раньше публика на классических концертах была гомогенна. Выделялись лишь партийные боссы, редко, но с большим шорохом посещавшие такие бесполезные мероприятия. В остальном — демократия.

Новая русская публика впервые собралась в Большом зале консерватории 7 января 1993 года. Первый коммерческий концерт — событие историческое — стоит вспомнить подробнее. Билеты в партер — по 50 тысяч. Сестры-красавицы Лисициан дуэтом поют Прокофьева. Партер слушает тихо, испуганно. Не знает, можно ли во время исполнения разговаривать? Где хлопать, где не хлопать? И будет ли наконец антракт, или пытка бесконечна? Дети младшего школьного возраста ковыряют в носу. На сцену выходит тенор Зураб Соткилава, и его «Ямщик, не гони лошадей» идет на ура.

В антракте живописные группы снимаются на память у картины «Славянские композиторы», радуясь знакомой фамилии Глинка на табличке. Один (будущий) олигарх — в тройке незабываемого ярко-салатного цвета. Некоторые в дорогих тренировочных костюмах. Всюду по углам — охранники-бульдоги с мини-рациями.

В конце артистам устраивают овацию. Должен же партер сам себе подтвердить, что деньги потрачены не зря! Хотя весь вечер атмосферу держали первый и второй амфитеатры с обычной консерваторской публикой. И неизвестно, чьи цветы музыкантам были дороже: метровые орхидеи с первых рядов или три гвоздики с галерки?

Артисты для ВИП-партера

С тех пор публика сильно перемешалась. Людей состоятельных перестали называть новыми русскими. В залах появилось много аккуратных офисных работников, которые не прочь засветиться в консерватории, заплатив за это пару тысяч рублей.

Они уже знают, что на симфонические концерты глупо покупать дорогущие билеты в первые ряды, а то весь вечер будешь любоваться правой штаниной скрипача или левой штиблетой виолончелиста.

Первые имена для них — это Башмет, Мацуев, Спиваков, Хворостовский и уже примкнувший к ним Курентзис. Живые доказательства того, что одни артисты умеют продать вибрацию воздуха подороже, в то время как другим тошна сама мысль о потакании малограмотной публике (не путать с просветительством!). Не потому ли гениальный пианист Михаил Плетнев заявил, что больше не будет играть на рояле?

Где бессилен и Башмет

Из-за значительного прилива неподготовленных слушателей публика все чаще хлопает между частями больших, многосложных сочинений. Хотя, сколь завершенной ни казалась бы вам первая часть Первого концерта Чайковского, аплодировать надо только в самом конце, когда пианист уже встает из-за рояля.

Однако зрители-новички чувствуют себя как в сумасшедшем доме, если бравурная часть шла на большом подъеме и имела явное логическое завершение, а зал в повисшей паузе «почему-то» безмолвствует.

Знали бы эти чайники, какое презрение написано на лице стоящего к ним спиной дирижера, когда они, смело преодолев внутренний барьер, все же позорятся своими жалкими хлопками. Иногда даже кричат «браво!» между частями. Снисходительно поднятыми бровями и выразительно поджатыми губами маэстро вынужден морально поддержать свой оркестр: «Терпите, ребята!»

Однажды Юрий Башмет прямо со сцены громко и едко разъяснил правила игры: не хлопать между частями! Но пока что-то не вняли.

А что творится на концертах Гергиева! Закончив очередную часть симфонии, он теперь даже не опускает рук и в напряжении держит их поднятыми, давая залу понять: «Сидеть тихо! Еще не все!» А доиграв до конца, нарочито безвольно роняет их вниз — вот теперь аплодируйте, и побольше!

«Браво!» или «брава»?

Как еще наша публика выражает свои чувства? Очень хорошему артисту кричит «браво!» (по-итальянски — «отличный, прекрасный»). Раньше был в ходу еще и «бис!» (дословно — «дважды», то есть «повторить!»), но отошел в предания, если не считать совсем дремучих ископаемых или провинциальных жизнелюбов.

В прошлом году дирижеру Даниэлю Баренбойму, игравшему в Москве с Венским филармоническим оркестром, кто-то крикнул: «Вы — гений!» Это еще более редкое, хоть и уместное в данном случае исключение.

Так что «браво!» — это единственный сейчас общепринятый у нас одобрительный возглас. Однако в театре «Школа оперного пения» Вишневской, где Галина Павловна лично учит молодых певцов европейским манерам, группе артистов на сцене принято кричать «брави!». То есть во множественном числе. А отдельно взятой певице — «брава!». То есть в женском роде. В общем, на спектаклях у Вишневской лучше просто хлопать и молчать в тряпочку. А эмоциям дать волю в Большом театре, консерватории, Зале им. Чайковского, Доме музыки: здесь простое советское «браво!» по-прежнему не вызывает косых взглядов.

И может, даже хорошо, что наша публика пока не усвоила европейское топанье ногами в знак одобрения и крики «бу-у!» в знак возмущения. То-то был бы сарай! Ведь полно слушателей, перевозбужденных уже тем, что наконец заставили себя прийти в консерваторию. Эти готовы орать хоть медведю.

Мало того, у них появилась привычка вскакивать после исполнения и аплодировать стоя. Мы, мол, тоже ценители! Но одно дело — всем вместе приветствовать стоячей овацией сидящих в зале Ирину Архипову или Майю Плисецкую. И другое — вставать после каждого биса: эти умники скачут туда-сюда, невзирая ни на какие вопли сзади. Такова новейшая мода среди жертв журналистского штампа «зал приветствовал артиста стоя». Им же тоже хочется присутствовать при значительном событии. Согласитесь, небрежное «Вчера был на Хворостовском» — это звучит гордо.

Честные зайцы

Как настоящий меломан решает проблему все дорожающих билетов? Вряд ли он купит его даже за 3 тысячи, не говоря уж о 30. Есть по крайней мере три-четыре способа почти безболезненного проникновения в зал. Начиная с приобретения самого дешевого билета в первый день объявленной продажи. А дальше…

В первых рядах даже на премьерах, как правило, бывают проплешины: не все приглашенные ВИПы снисходят до посещения. И надо ли говорить, что юркие завсегдатаи тут как тут. (Тем более что их, бывает, даже просят спуститься с галерки и растечься по пустующему партеру.)

Проблема у тех, кто, покупая пару дорогих билетов в партер, вовсе не страхует свой «Лексус» от пробок и потому опаздывает на полчаса. Капельдинерши в консерватории, Зале Чайковского или Доме музыки все еще стоят насмерть, не пуская опоздавших в зал во время исполнения.

Но вот на недавних гастролях Михайловского театра таких «хозяев жизни» в Большом театре провожали на их дорогостоящие места через 40 минут после начала спектакля! Сгоняя с мест зайцев, честно, по неписаным правилам, выждавших момента, когда погасили свет и дирижер поднял палочку…

Справедливости ради скажем, что в западных театрах зритель никогда не садится на чужое место. У нас же перемещение зайцев за минуту до начала концерта напоминает муравейник в ускоренной съемке.

Аллё! Кхе-кхе…

Мобильных звонков все-таки стало меньше: перед началом представления публику теперь везде страшным голосом предупреждают.

Но, во-первых, до сих пор водятся реликты, толком не знающие, на какую кнопочку нажать. Во-вторых, стали встречаться нахалы, думающие, что, раз на сцене все равно шумят (на оперной сцене толчея, поет хор), можно, как в клубе, в голос вызвать шофера. До такого хамства не доходили даже на заре мобильной связи.

Ничего нельзя поделать и с кашлем. Иногда кажется, что у некоторых такой условный рефлекс на пианиссимо. Давно пора на входе менять мобильники на ментоловые леденцы.

Правда, европейцы уже переживают следующую за этим напасть: шуршание фантиков. Одно лечишь, другое калечишь.

Дура ли публика в целом? Как считал великий пианист Глен Гульд, «когда оказывается, что миллионы людей в течение более чем пятидесяти лет одинаково реагируют на игру музыканта, то этот факт просто-напросто невозможно игнорировать».

Но это если в масштабах полувека. А если взять сегодня, в Москве, то можно вспомнить одного театрального героя, который говорил своей пассии: «Я тебя люблю… Но не всю!» Скажем и мы: публика, конечно, дура, но не вся… Поэтому пусть ее будет больше. Ведь дело не в проценте, а в абсолютной ценности истинных ценителей.