КОГДА «ЛЕС» РУБЯТ...

Фото Михаила Губермана

Щепки летят со снайперской точностью

«Нужна трагическая актриса». (Спектакль по «Лесу» А. Н. Островского). Режиссер Юрий Погребничко. Художник Юрий Кононенко. Театр «Около»

— Что же Лужков их совсем не кормит... Сделали бы декорации какие интересные...

— Это дизайн такой.

— Ржавое железо и доски дизайном быть не могут.

Сил нет, как хочется оглянуться и хоть краешком глаза увидеть новорусского, пришедшего «на классику» и ошибшегося адресом. Ему бы на «Левшу» в Вахтанговский или на «Ужин с дураком» в Эстраду...

Ровно через три часа, когда отзвучит магнитофонный Высоцкий («Нет, ребята, все не так...») и метафора леса будет исчерпана, а сами подмостки вздыбятся стеной арестантского вагона с классическим номером Щ-847, новорусский поймет, какой такой номер и при помощи какого колуна тут откололи, куда затянули, показав что-то среднее между инсценировкой статьи «Островский как зеркало русского тоталитаризма» и конкурсом красоты «Мисс Колыма».

Не дай вам Бог увидеть русский лес... Дремучий. Беспощадный. Осмысленный вечным безмолвием.

Тот, что обернется вишневым садом, а после знаменитым бревном на кремлевском субботнике, «сезоном лесоповала», пеньками да гнилушками в ненасытном совке новой власти, сухостоем догм и пожарищем культуры, «зоной затопления», отравленными озерами и тромбированными реками, пустошью мысли, «зеленкой» Афгана и Чечни, «зеленью» да «капустой».

Свой спектакль, восстановленный после нескольких лет вынужденного забвения, Юрий Погребничко посвятил памяти игравшего в нем еще в конце 80-х актера Николая Алексеева. Алексеева в роли Несчастливцева заменил Алексей Левинский. А Валерий Прохоров играет две роли — Гурмыжскую и Счастливцева.

Это тот редчайший случай, когда зрительское сердце зашкаливает: не постановка, а обязательная программа сезона-2000. Иди и смотри, как говаривали в прошлом веке.

Кстати о кино: когда зал такой маленький, что из заднего ряда виден незапудренный прыщик, — это называется «крупный план». Когда в одном спектакле играют Левинский и Прохоров — на каких кинотаврах пьют те дяди, которые должны снимать этих актеров? Это же готовые кинозвезды. Но — без кино.

Грядущий историк когда-нибудь скажет, что русская трагедия — трагедия цивилизации промыслового типа. Пока европейцы оседло обустраивали свою жизнь, мы, русские, покоряли пространство и время. Допокорялись сначала до Тихого океана, потом — до близлежащего космоса. И не заметили, как сами стали сырьевым придатком собственного богатства.

Это там, где лесов давно нет, — общество потребления. У нас еще есть лес, но нет общества.

Богатство дураку — проклятие и источник его нищеты.

За поколение до декаданса и революции «бытописатель» А. Н. Островский сочинил пророческую пьесу, в которой экономика, политика, нравы, судьба двух провинциальных актеров, любовь, страсть к истине и страсть к наживе, искусство, трагедия, Пушкин и Шекспир — все в одном флаконе.

Поскольку трагедия уже востребована, требуется трагическая актриса, но великая трагическая актриса останется зрительницей в белом, девой с галерки, которая просто любит театр и не подозревает, какую роль и на каких подмостках ей, не названной в афише, придется сыграть через несколько десятилетий.

Как и в «Русской тоске» (мы уже писали об этом спектакле), Погребничко выворачивает постмодернизм наизнанку. Центоны, цитаты (от Шекспира до Георгия Иванова и Окуджавы) лишь усугубляют единство времени, места и действия. Место — Россия. Время — продолженное в прошлом и будущем наше настоящее. Действие — родная действительность, идущая по кругу от авторитаризма к тоталитарности, от старого новорусского купца Восмибратова (Александр Зотов) и барыни Гурмыжской к малиновым пиджакам уже постсоветского хама.

В огороде российской действительности со своей кочки (кочки единственного русского богатства — классики) Юрий Погребничко разглядел за «Лесом» деревья, а за деревьями — тот еще лес.

Тот, что стал не только столыпинской теплушкой да ленинским бревном с шутовского субботника, но и подмостками русской сцены ХХ века.