ДЕВЯНОСТОЛЕТНИЙ ДЕБЮТАНТ

Он пришел в газету робким посетителем. Принес стихи.

Это в России самый часто предлагаемый рукописный товар. Хотя газеты стихи печатают редко.

Удивлял поначалу только его возраст. Про себя он ничего не рассказал.

Потом я узнал, что удивлять кажущимся несоответствием (так же, как и не заниматься саморекламой) он привык.

Например, пошел учиться на заочное отделение института иностранных языков им. М. Тореза, уже будучи кандидатом наук, доцентом, имевшим научные публикации.

А еще до своей научной филологической работы окончил инфизкульт. И уехал из Подмосковья в Заполярье. Для создания лыжных школ. (Кстати, все это — после того как уже поработал конструктором).

Начало войны застало Гавриила Михайловича на дальних приисках Сибири. И он отправился пешком, через тайгу, в Красноярск. Там, в военном округе, сказал, что надо срочно создавать лыжные батальоны. И он готов. На недоуменные вопросы усмехался: “Зимой будем в Берлине!”

Попал в Москву. Готовил инструкторов штыкового боя. Отказался от предложения отправиться на командную должность в тыл. Вместо этого пошел солдатом-добровольцем оборонять Москву.

Получил контузию, позднее — пожизненную инвалидность.

Вот с ней-то в паре и окончил Куйбышевский педагогический, а потом заочно иняз и аспирантуру.

Работал в вузах и школах периферии и столицы. Преподавал языки в Московской духовной академии.

Там и сложилась система Макарова, по которой обучение языкам проходит не разрозненно, а скоординированно — на синтаксической основе. Это открытие было лицензировано ООН, его автора избрали действительным членом двух международных академий.

А сегодня Гавриил Макаров дебютирует еще в одном качестве. Он впервые — в 90 лет — публикует свои стихи. Написанные на войне.

Поздравляем Гавриила Михайловича и с дебютом, и с Днем Победы.

Есть надежда, что у него скоро выйдет книга стихов. Тогда он установит абсолютный мировой рекорд: первая книга в 90 лет.

Будем ждать.

Когда война пришла, мы не писали

Громоподобных гимнов и баллад:

Со всей страны мы устремились сами

В кипящий кровью и металлом ад.

И, привыкая к бою и лишеньям,

Мы перли строем к черту на рога,

Служа порой дешевою мишенью

Для техники врага.

Но научились холодно и немо

Орудовать гранатой и штыком

Там, где слова бессильны, как поэма,

Написанная жиденьким стихом.

И потому возможной стало былью

Разбить врага и сбросить под откос,

Что на крови, костях и сухожильях

Забуксовал немецкий паровоз.

Конец 1941 г. — начало 1942 г.

Как случилось, не знаю, но жизнь не дожив,

На просторах России огромных

Растерял я друзей, потерял я родных —

Не осталось ни близких, ни кровных.

Принят в полк добровольческий осенью я,

И с тех пор ничего мне не нужно:

Полковая меня приласкала семья

Да походная девичья дружба.

Видел я обгорелых селений тела,

Видел я обездоленных женщин.

Жизнь всегда мне была дорога и мила,

И сегодня — не меньше.

Но коль ворон, обрызганный кровью до плеч,

Рвет куски человечьего мяса,

Разве можно стеречь свою жизнь и беречь,

От огня, от боев хороняся?!

Лето 1942 года

Я пью за тех, кто не кичится силой,

но в жаркой схватке смел.

Кто иногда идет на встречу с милой,

хотя за самоволку ждет расстрел.

Кто, не стремясь к парадам и наградам,

не льнет к штабным, не метит в писаря, —

проводит жизнь на маршах и в нарядах,

газетных слов другим не говоря.

Кто выпить рад, послушать речь живую,

не прочь попеть и девушку пригреть, —

за тех ребят, с которыми живу я

и — может быть — придется умереть.

Декабрь 1941 г.