ФСБ ЕЩЕ НЕ ВЫИГРАЛА ОСКАРА

В Уфе близятся к финальному этапу судебные слушания по делу физика, бывшего директора Института проблем сверхпластичности металлов РАН профессора Оскара Кайбышева.

За последние два месяца допросили более 60 свидетелей. Большая часть из них была представлена стороной обвинения — прокуратурой и местным УФСБ. В частности, это уже известный читателям «Новой» (№ 30, 83, 2005 г.) подполковник Рогов. Он и его коллега капитан Сагитов стояли у истоков дела Оскара Кайбышева, а ныне, как уверяют сотрудники института, активно хозяйничают в самом институте.

Несмотря на то что судебный процесс проходит в закрытом режиме, отдельные события все-таки становятся достоянием гласности. Как отмечают наши источники, совсем недавно дали показания следователи ФСБ, оформившие задержание в аэропорту партнеров Кайбышева из Южной Кореи, и стало известно о ряде нарушений, допущенных уже на первом этапе следствия. Наблюдатели не исключают, что это может оказать влияние на дальнейший ход процесса.

Если бы суд был открытым, то журналисты могли бы стать свидетелями настоящей сенсации, рассказывают очевидцы. Это было выступление ключевого свидетеля по делу — Ирины Зейгман, заместителя Кайбышева, директора по финансам. На суде она открыто отказалась от показаний, записанных в протоколе, заявив, что эту ложь ее заставили подписать. Сейчас Ирина с ужасом вспоминает дни, проведенные в камере СИЗО, куда ее отправили следователи после вызова на допрос. И не только потому, что после этого она провела полмесяца в инфекционной больнице с отравлением. То, что ей пришлось испытать в феврале 2005 года, когда «доводилось до кондиции» обвинение по делу Кайбышева, забудется не скоро. От Ирины Зейгман, зная, что именно она — правая рука профессора Кайбышева, ждали показаний против ученого.

Ирина ЗЕЙГМАН рассказала журналистам «Новой» об особенностях дознания, применяемых лично к ней задолго до суда:

«Когда меня спросили, почему меняю свои показания, я сказала, что именно сейчас даю единственно правдивые. Меня спросили, почему я тогда подписала другое. Я ответила, что люди в 37-м году подписывались под тем, что они являются шпионами 18 и более государств. Я сказала на суде так, как было на самом деле. Потому что должен наступить конец всему этому произволу. Я не исключаю, что теперь против меня могут готовить какую-то серьезную провокацию. Но я решила для себя, что в страхе прожить оставшуюся жизнь невозможно.

Когда меня в очередной раз вызвали повесткой в ФСБ, то стали оформлять протокол задержания. В протоколе дрожащими от страха руками я оставила запись, что считаю мое задержание незаконным, что на меня идет давление. В том виде, в котором я к ним пришла с работы, меня посадили в машину и привели в изолятор временного содержания. Посадили в камеру. Вечером приехал следователь и стал говорить, что если я и дальше буду упорствовать, то мне отсюда можно будет не выйти. На следующий день, когда меня повели на допрос, было совсем плохо: начался сильный невроз, тахикардия, высокое давление. Следователь сказал мне, что если я буду давать показания против Кайбышева, то он распорядится и меня сегодня отпустят.

Освободили меня не сразу. Я провела в камере больше 48 часов. По возвращении домой на «скорой помощи» меня отвезли в инфекционную больницу. Мне говорили, что туда люди из ФСБ ходили по шесть человек. Когда я лежала под капельницей, они требовали, чтобы их впустили в палату. Я не могла нормально двигаться и общаться с посетителями целых шесть дней. Наступило жутчайшее обезвоживание организма. Врач отделения отказалась выписать меня по требованию сотрудников ФСБ, мотивируя свой отказ тем, что она давала клятву не им, а Гиппократу. Через 15 дней в палату мне принесли шесть повесток из ФСБ.

От всего этого давления на меня становилось жутко: именно в таком состоянии я подписала следователю все, что он написал в протоколе. Только тогда меня оставили в покое и из обвиняемой перевели в свидетели».

Однако и после всего этого проблемы у Ирины Зейгман и ее мужа не закончились. Подполковник Рогов и капитан Cагитов опять появились в их жизни. Это было до начала суда. «Эти двое приходили и к моему мужу на работу, — продолжает Ирина, — и вели беседы о том, что зря я поддерживаю Кайбышева и что мы живем скромно (30 лет в двухкомнатной квартире), а могли бы жить по-другому. Мужу было четко сказано, что он должен повлиять на меня, ради того чтобы у нас в семье все было нормально».

Те, кто сейчас работает в институте и знает о происходящем, до сих пор не в состоянии объяснить феномен подобных «следственных действий». Ведь этих сотрудников ФСБ прокуратура вообще отстранила от дела Кайбышева после истории с кражей векселей из института. Было назначено внутреннее расследование, но, несмотря ни на что, эти люди, как свидетельствуют сотрудники ИПСМ, до сих пор являются кураторами института.

Известно, что одна из четырех статей, по которым обвиняется Оскар Кайбышев, — «присвоение и растрата имущества». Несмотря на то что следствие и прокуроры настаивали на закрытом характере процесса, в некоторых СМИ со ссылками на данные следствия появилось следующее: «Следствие считает доказанным… директор института получил на личный счет в одном из иностранных банков денежные переводы на сумму более чем $100 000. Также в деле фигурируют доказательства о совершенном руководителем института с помощью подложных документов хищении денежных средств научного учреждения на сумму более 3,5 миллиона рублей».

Адвокат Юрий ГЕРВИС комментирует происходящее:

«Никакой суммы в сто тысяч долларов у нас нигде не звучит. Кайбышев не обвиняется в получении денежных средств в размере сто тысяч за эти проданные так называемые технологии. Этого нет в обвинительном заключении. Ничего в подтверждение этого — выписки со счетов, их наличия, счета за границей — сказано не было. Откуда корреспондент взял это, с какой «крыши», какой оперработник ему рассказывал? Может быть, Рогов, которого мы допрашивали, стоял и хлопал глазами, когда его уличали во лжи? Он подтвердил то, что оказывал давление на свидетеля Ирину Зейгман, очень удивлялся, что ему нельзя это делать, говорил, чтобы она давала правдивые, с их точки зрения, показания, иначе ей будет хуже».

Разве это нельзя назвать пиар-сопровождением рассыпающегося обвинения?

Напомним: формальной причиной для претензий к профессору Кайбышеву со стороны ФСБ стало его сотрудничество с южнокорейской компанией АSА — известным производителем металлических дисков для автоколес. Следователи посчитали, что экспериментальные изделия — шаробаллоны и стаканы из титановых сплавов — могут быть использованы корейцами в военных целях. Так неожиданно для себя Оскар Кайбышев узнал, что обвиняется в незаконном экспорте двойных технологий (ст. 189, ч. 1).

Профессор и его коллеги много лет занимались фундаментальными исследованиями; в том числе и раньше, еще во времена СССР, трудились над аналогичными проектами и сотрудничали с Индией. Но тогда никаких вопросов со стороны кураторов не возникало. На что есть официальное экспертное заключение директора НИИграфит Валерия Костикова, сделанное еще в ноябре 2004 года. Однако следствие это не интересовало.

На момент возбуждения уголовного дела ученый возглавлял успешно развивающиеся институт (ИПСМ) и созданный при институте научно-производственный центр ООО «Научные технологии материаловедения». На этой базе проводились исследования свойств сверхпластичности металлов и разрабатывались высокотехнологичные способы обработки деталей. Уникальные запатентованные разработки приносили значительный (порядка 1 млн долларов в год) доход институту, что позволяло ученым практически не зависеть от госфинансирования.

С 1986 года — около девяти масштабных проектов с компаниями и организациями-лидерами в области мировых высоких технологий: Индии, Италии, Германии, США. После начала «следствия», в марте 2003 года, высококвалифицированные ученые в ИПСМ получают зарплату в десять раз меньше, а международное сотрудничество практически сведено на нет.

«Новая» рассказывала о событиях, происходящих на протяжении этих трех лет с институтом и его бывшим директором. Адвокаты и ученый не раз заявляли о явных нестыковках как в момент следствия, так и на суде, эксперты свидетельствовали о давлении.

Напомним, что несколько комиссий по экспортному контролю (в том числе из Академии наук и специального департамента Минэкономразвития) в 2003-м и 2004-м годах давали официальные заключения о том, что лицензий на вывоз товаров и технических отчетов в Республику Корея не требовалось. Согласно их выводам, изделия (титановые шаробаллоны и стаканы) и отчеты к ним «не попадают под список контролируемых товаров и технологий, утвержденных указами президента РФ». Однако («Новая газета» № 83, 2005 г.) следствие предпочло обратиться к другим экспертам, резюме которых совпало с позицией ФСБ.

На днях в суде как раз дали слово Сергею Якимову — руководителю того самого департамента экспортного контроля при Минэкономразвития, что в июле 2003 года подписывался под документом (№ 08-1048). Не он сам, а его сотрудники давали Кайбышеву заключение, что претензий по контракту с корейцами у них нет. Однако сейчас он думает иначе. Перемены произошли сразу после того, как начальник УФСБ Черноков прислал документ — «представление».

У этого документа странное время появления как у Оскара Кайбышева, так и в ведомстве Сергея Якимова. Он датирован 16 июля 2003 года, а уголовное дело было возбуждено еще в марте 2003 года. То есть уведомление из ФСБ пришло задним числом? А по закону «Об экспортном контроле» (ст. 20, «Всеобъемлющий контроль») Черноков должен был направить Кайбышеву эту бумагу никак не после возбуждения уголовного дела.

Как случилось, что чиновник такого ранга, а Сергей ЯКИМОВ — заместитель директора Федеральной службы по техническому и экспортному контролю, поменял свое мнение? Может быть, потому, что уже после данного им заключения получил грозный окрик из ФСБ? Не потому ли, как рассказывают участники суда, с ним подчеркнуто вежливо общались сотрудники УФСБ (возили на обеды в свою столовую), а в аэропорту местному журналисту Якимов дал интервью, где заявил, что Кайбышев лично его обманул? Мы обратились к первоисточнику.

— В подписанном вами экспертном заключении департамента экспортного контроля от 1 июля 2003 года совершенно четко написано, что вывоз указанных изделий и отчета, фигурирующих в деле Кайбышева, может быть осуществлен без оформления лицензии Минэкономразвития.

— У господина Кайбышева было заключено несколько контрактов. И предполагалась передача нескольких научно-технических отчетов. То заключение, которое вы процитировали, — единственное, которое мы выдали на один из отчетов. Никто и не говорит о том, что мы отказываемся от своего заключения, которое выдано по контракту три-ноль-два. А у него там еще порядка шести-семи контрактов было.

— Но в деле фигурируют только два контракта, а никак не шесть. Все отчеты смотрели несколько экспертных комиссий, в том числе Российской академии наук во главе с Геннадием Месяцем, и пришли к выводу, что в них не содержится данных, которые нельзя передавать за рубеж. Что касается этих контрактов, то у таможни никаких вопросов тоже не было.

— При проведении таможенного оформления продукции, которая имеет признаки, указывающие на ее возможную принадлежность к контрольным спискам, требуется предоставление лицензии Минэкономразвития (это до 2004 года, а после 2004 года — Федеральной службы по техническому и экспортному контролю) либо заключение о возможности безлицензионного вывоза, выданное экспертными организациями. Что-то было там в качестве разрешения такого?

— Так разрешение нужно только для того, что попадает под списки.

— Почему? Не обязательно. Ведь еще есть статья двадцатая в Федеральном законе, которая называется «Всеобъемлющий контроль».

— По всеобъемлющему контролю должно быть письмо из ФСБ, которое говорит о том, что это необходимо. А как мы знаем, оно пришло спустя полгода после возбуждения уголовного дела — подписанное господином Черноковым.

— Ну и что? Статья говорит о том, что российские участники должны получать разрешение для несписочных товаров в тех случаях, когда они имеют основание полагать…

— Так ИПСМ сотрудничал много лет без всяких проблем.

— С кем? С южнокорейской стороной?

— Да, в 2002-м, в 2001 году.

— То, что мы видели, и по тому, что мы видели, мы дали свои собственные оценки. В науке, как в юриспруденции, есть такая расхожая поговорка — может быть, слышали: два юриста, три мнения. Поэтому нам сложно сейчас эту тему обсуждать. Все точки над «i» должен расставить суд.

Вот что об этом рассказывает адвокат Кайбышева Юрий ГЕРВИС:

«В суде мы пришли к тому, что по контракту 3-02 (один из двух контрактов с южнокорейцами, положенных ФСБ в основу обвинения Кайбышева в незаконной передаче «двойных технологий». — Ред.) на момент совершения действий, инкриминируемых Кайбышеву как преступление, ему не нужно было никакого разрешения на экспорт технического отчета. Об этом есть документальное подтверждение — заключение департамента экспортного контроля Минэкономразвития, и вопрос по квалификации Кайбышеву по этому контракту исключается из обвинения.

По контракту 3-02 никаких претензий со стороны государственных экспертных учреждений не существует. Это Якимов заявил в суде. И когда на прямой вопрос ему: имел ли право Кайбышев на тот период экспортировать что-либо до того, как вы приостановили действие разрешения, он сказал: да, имел, никаких разрешений ему не требовалось. Поэтому действия Кайбышева в данной части совершенно легитимны».

«Если суд проходил бы в Европе или Америке, то дело давно закрыли бы за недоказанностью и отсутствием состава преступления», — не перестает повторять удивленно Оскар Кайбышев, ученый с мировым именем.

Может быть, потому, что у нас технология особого делопроизводства? Она имеет мало общего с законом, что не мешает УФСБ применять ее на практике. Чекисты уверены, что имеют право обвинить ученого в продаже секретов или двойных технологий по совокупности несекретных в отдельности материалов (ноу-хау, использованное еще во времена суда над военным журналистом и экологом Григорием Пасько). Если «очень надо» для «интересов государственной безопасности», то постулат — «закон обратной силы не имеет» — просто игнорируется. А на крайний случай — «джокер»: не прописанный нигде и никак, кроме ведомственных инструкций, какой-то «всеобъемлющий контроль». Он уже был в нашей истории. И вот — вернулся. И принес с собой страх.

А как иначе объяснить, что бывший сотрудник Кайбышева Риф Баймурзин все-таки решил подписать тогда, в начале 2003 года, «заключение специалиста», с которого в числе прочего и начиналось дело? Не зная английского, не имея ученой квалификации, он «перевел» 500 страниц технической литературы за четверть часа, и этот «перевод» стал основой «обвинения».

Мы позвонили Баймурзину в надежде, что он сможет рассказать правду хотя бы сегодня. Раньше не считал возможным (см. «Новую» №30, 2005 г.).

— Риф Гайзулович, здравствуйте. Мы с вами уже разговаривали. Это по поводу Оскара Кайбышева.

— Что случилось? Что я? Что я должен? (С напряжением в голосе.)

— Да нет, вы ничего не должны, это из «Новой газеты».

— Нет, я не могу комментировать эти вопросы, извините.

Р.S. В ответ на открытое письмо, написанное Галиной Кайбышевой лично на имя директора ФСБ Николая Патрушева и опубликованное в «Новой» в марте этого года, она получила очень традиционный ответ. Ей вежливо и сухо сообщили, что: «Вы ставите вопрос об оценке действий… собранных по делу доказательств и действий должностных лиц УФСБ по Республике Башкортостан… Считаем необходимым сообщить, что… определение виновности является прерогативой суда, а надзор за деятельностью прокуратуры относится к компетенции органов прокуратуры». Копия письма направлена в Генеральную прокуратуру РФ, все вышеупомянутое скрепляет подпись начальника Следственного управления ФСБ Н. Олешко.

Р.Р.S На публикацию открытого письма Галины Кайбышевой пришел ответ из ФСБ и в редакцию «Новой». Напомним, что в нем супруга опального профессора упоминает о том, что начальник УФСБ Черноков «по существу, объявляет Южную Корею державой, которая разрабатывает средства доставки оружия массового поражения». В ответе ФСБ нам заметили: «Генерал-майор Черноков И. В. никаких внешнеполитических заявлений не делал». Между тем известно, что лично начальник УФСБ Черноков заверил своей подписью документ, именуемый «Представление об устранении причин и условий, способствующих реализации угроз безопасности РФ…». В нем сказано: «…Южнокорейской стороне переданы оборудование, научно-техническая информация и материалы, которые заведомо могут быть использованы при создании ракетной техники и средств доставки оружия массового поражения, что, по имеющимся у нас достаточным и проверенным данным, представляет собой угрозу безопасности Российской Федерации». А спустя некоторое время на высшем уровне было подписанно соглашение о сотрудничестве между Россией и Южной Кореей от 21 сентября 2004 года в области аэрокосмических исследований.