ПРЕССА И ВЛАСТЬ

МЫ НАЧИНАЕМ СЕРИЮ ПУБЛИКАЦИЙ, ПОЯСНЯЮЩИХ, ЧТО ТАКОЕ ДЕМОКРАТИЯ НА САМОМ ДЕЛЕ

Должна ли власть иметь власть над прессой?

Это не вопрос, а чистая риторика. Никакой полемики такие "вопросы" не порождают. Вегетарианец или даже самый обычный гуманист не могут "понимать" каннибалов, а тем более "мирно сосуществовать" с ними. Если жизнь каким-то образом и заставляет их соприкасаться, то между ними возникает только глухая вражда или громкая свара. Причем это лучшем случае.

Вопрос "Следует ли лицензировать деятельность СМИ?" в принципе ничем не отличается от вопроса "Полезна ли человечина?". В том смысле, что оба они мгновенно с головой выдают вкусы и взгляды тех, кто их поднимает. Сама возможность подобного допущения нормальным современным людям должна представляться если не кощунственной, то совершенно омерзительной.

В подлинно демократическом обществе лицензированию, то есть государственно-аппаратному контролю, подлежат только те виды деятельности, которые при недостаточно ответственном или не вполне профессиональном отношении способны угрожать здоровью и самой жизни людей. К таковым относятся, в частности, атомная энергетика, фармакология, химическая промышленность, строительство, пищевая промышленность, табачное и алкогольное производство, авиация и целый ряд других отраслей. Деятельность СМИ к числу профессий, потенциально опасных для окружающих, не относится. И таковой на самом деле не является.

Все злоупотребления, связанные с прессой, приравниваются там к простым высказываниям в общественном месте и в случае необходимости изучаются в установленном судебном порядке. Это и есть свобода слова. Или свобода мнения. То есть, во-первых, право человека говорить все, что он думает. А во-вторых, отсутствие у любой организации, сколь бы влиятельной она ни была, права не только преследовать человека за его мнения, но и вообще оценивать их с точки зрения допустимости, полезности, целесообразности, вредности, правдивости... До тех пор, пока эти мнения не признаются в суде наносящими реальный ущерб конкретному лицу или группе лиц. Каковыми, безусловно, можно считать призывы к войне, к убийству, к грабежам, лживую, злонамеренную дискредитацию, оговоры, прямые оскорбления и пр.

В демократической стране статьи в газетах, выступления телеведущих -- это, по сути, монологи, которые, хотя и подтверждаются иллюстративными или фактическими материалами, в принципе ничем не отличаются от высказываний старушек на лавочке перед домом. Ни те, ни другие не обладают никакой особой авторитетностью и никем не санкционируются. Это частные мнения частных лиц.

Вмешиваться в то, о чем люди говорят и что думают, демократическое правительство не должно и не намерено. У него масса других забот. Оно действительно опирается на массовую поддержку большинства сограждан и поэтому не боится ни собственного народа, ни каких-то сплетен о себе. Оно не ставит перед собой трудновыполнимую задачу контроля за общественным мнением.

В определенные исторические периоды, особенно тогда, когда нация сталкивается с необходимостью принимать трудные решения, демократическое правительство может захотеть общаться с народом напрямую, без всяких посредников и интерпретаторов. В этом случае оно помимо пресс-секретариата учреждает собственную газету или канал ТВ, которые и становятся его "голосом". Но это тот максимум государственного вторжения на информационный рынок, которое может себе позволить демократическое правительство, не нарушая законов.

Граждане демократических государств, как правило, столь широко и охотно пользуются своим правом на полную и всестороннюю информацию, что деятельность ТВ и издательств у них всегда становится очень доходным бизнесом. "Империя СМИ" в демократическом обществе обязательно охватывает всю территорию страны. В США, например, она насчитывает сотни тысяч сотрудников, обслуживающих тысячи телестудий и редакций. Государственный аппарат устанавливает со СМИ чисто деловые отношения: он получает налоги и не вмешивается в их деятельность.

Напротив, если вы, впервые попав в страну, обнаруживаете, что здесь работает в общей сложности не более десятка каналов ТВ, а газетные развалы представлены тремя-четырьмя "главными" или "ведущими" столичными газетами и дюжиной региональных и ведомственных изданий, можете не сомневаться: вы оказались в антидемократическом государстве деспотического типа.

Пресса не имеет здесь никакой самостоятельности, а журналистика считается вполне определенно государственным занятием. Как бы полуофициальной государственной службой. Как правило, информационно-издательская деятельность здесь регулируется особым ведомством и контролируется каким-нибудь цензорским комитетом, следящим за "информационной безопасностью" режима.

Подобное отношение к прессе и свободе слова обусловливается отнюдь не только личными вкусами и интеллектом местных правителей, их варварством, нецивилизованностью. Оно -- одно из обязательных условий существования антидемократического государства, подавляющего абсолютное большинство своих граждан в интересах относительно малочисленных привилегированных социальных слоев.

Такое государство, конечно же, не жалеет средств, сколь бы ни было бедным его население, на мощные силовые структуры, основная задача которых -- удерживать в повиновении народные массы. Однако оно все равно не смогло бы долго просуществовать, если бы не сохраняло контроля над сознанием подданных, не реформировало бы исподволь их идей, ценностей и устремлений.

Впрочем, слишком детализировать и объяснять нам особенности данного подхода излишне. Мы с ним очень хорошо знакомы. Можно сказать, что он до сих пор нами никоим образом еще не изжит.

Специфика нынешней ситуации, в которой оказались российские СМИ, обусловлена тем, что они так и не сумели толком самоопределиться, осознать себя и свое место в жизни страны.

Желание многих журналистов принадлежать к элите, к бомонду, жить материально обеспеченной жизнью властителей дум, общественных деятелей, возвышающихся над массами, в целом понятно. В таком варианте, однако, СМИ должны стать частью истеблишмента. Журналистика становится не ремеслом, не бизнесом с его вечным стремлением к рентабельности и конкурентоспособности, а занятием по преимуществу политическим. И следовательно, абсолютно зависимым и даже подневольным.

"Я думаю, пора перестать притворяться, что мы так уж независимы... Телевизионщики должны учиться работать с властью, объяснять губернаторам и мэрам, что и в их интересах отсутствие лизоблюдства на экране. (А где гарантии, что губернаторы и мэры поймут? Да и что греха таить: как правило, не понимают. Не хотят понимать. Тогда что остается? Лизать?) Все зависит от характера и психологии людей, избранных во власть, от понимания задач, стоящих перед ними". Интервью с руководителем Всероссийского учебного центра "Практика" Ниной Зверевой). ("Российская газета", N 106, 2 июня, с. 14).

Да, действительно, хватит притворяться. Сколь бы ни были "интеллигентными" отношения нашей журналистики с властью, сама пресса ни погоды, ни политики не делает, а реальные политические деятели никогда не уступят ей и малой толики своей власти.

Ясно, что при таком раскладе пресса не имеет ничего общего со свободными частными СМИ. Свободная пресса может функционировать только на чисто экономической основе, когда она является полноправной хозяйкой информационного рынка страны. Именно данное обстоятельство позволяло врагам демократии клеймить продажность буржуазных СМИ, их неприкрытую зависимость от денежного мешка. Это -- ложь. Никакие "денежные мешки" не будут изо дня в день скупать огромные тиражи газет и не заменят собой многомиллионную зрительскую аудиторию популярных компаний ТВ. Доходность демократических СМИ целиком и полностью зависит не от госзаказов и не от рекламы, а от их народности, то есть раскупаемости и потребляемости.

Именно благодаря этому свойству пресса в демократическом государстве приобретает реальный статус "четвертой власти" -- института "прямой демократии". Она настолько точно и тонко понимает своих читателей, видит мир их глазами, живет их интересами, что становится в своей совокупности подлинным выразителем воли народа -- абсолютного большинства населения, носителем и барометром общественного мнения, средством подлинного, а не казенного самоосознания нации.

Эти два состояния: СМИ как номенклатурная часть госаппарата и СМИ как сфера народной политики -- несовместимы и непримиримы. Мечты об их сочетании, о гармонии между ними -- извечная политическая маниловщина советской и постсоветской интеллигенции.

Наша пресса вовсе не прочь, чтобы власть ее имела. Как партнера. Лишь бы она делала это без грубости, не унижая ее достоинства.

Допустим, еще можно поверить, что наши журналисты в массе своей сохранили дремучую веру в возможность выстраивания государства сверху "с опорой на гражданское общество". В этом случае 150 лет прогресса общественных наук и прежде всего политологии вообще никак не замутили сознание наших социологов от прессы. На самом деле зависимость между этими понятиями обратно пропорциональная: чем сильнее гражданское общество, тем слабее госаппарат. И наоборот. Поэтому аппаратчики могут "опираться" на гражданское общество, лишь опуская его при этом. Точка опоры превращается в подножие, если не во что-то еще более унизительное.

Можно, в конце концов, допустить, что кто-то из наших журналистов всерьез считает необходимым дальнейшее укрепление и без того немыслимо, беспредельно раздутого российского госаппарата. Но никоим образом нельзя понять упорного нежелания нашей прогрессивно-либеральной прессы действительно стать независимой, раз и навсегда отделиться от государства, то бишь от госаппарата.

Ребята, вы что? Вы разучились о чем-нибудь другом думать? Нет иных интересных тем? И не важно, что эти господа фигурируют теперь не только в радостно-восторженных материалах. Важнее то, что их гигантские проекции заслоняют собой все остальное. Всю Россию. А сие не есть хорошо. Не следует отнимать хлеб у прессы сугубо придворной.

Даже авторы этой газеты, в основном здравомыслящие, порядочные люди, не перегрызли еще той идеологической пуповины, которая по привычке всех нас связывает с нашим любимым и родным госаппаратом. Как старому цепному псу, нам еще не нужен целый мир.

Виталий Олейников