ДОГОВОР-2008

Сегодня мы начинаем публикацию газетной версии очередной публичной лекции Александра АУЗАНА, прочитанной им 26 февраля сего года в клубе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру».

В начале прошлого года в «Новой» была напечатана блистательная лекция профессора Аузана об общественном договоре и общественном согласии (см. № 7, 9, 11 за 2005 г.), прочитанная в том же клубе-кафе Bilingua и признанная лучшей публичной лекцией 2004 года.

Нынешняя лекция (она будет напечатана в два приема) — это первая часть трилогии, посвященной новому политическому циклу, в который Россия вступит после очередных президентских выборов, очертаниям возможного договора между обществом и властью. В последующих двух, задуманных автором, предполагается рассмотреть проблему справедливости договора, а также повестку дня, то есть о чем договариваться.

Напомним, что профессор Александр Аузан является президентом института национального проекта «Общественный договор», членом Совета при президенте РФ по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека, заведующим кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ.

Во время одного из исследований, которое наш институт проводил по теме спроса на безопасность, одна женщина в интервью сформулировала замечательный афоризм. Она сказала: «Муж должен быть умным, ноги — длинными, а страна — другой». Социологические опросы показывают (не знаю, как про мужа и про ноги), что, по мнению многих наших сограждан, страна идет куда-то не туда. И вот у нас впереди момент, когда должна быть подтверждена легитимность власти. Я бы добавил: и легитимность собственности. Потому что власть и собственность в России продолжают ходить нераздельно, они находятся в интимных отношениях: то собственники насиловали власть, теперь власть насилует собственников. Поэтому вопрос о легитимности власти и вопрос о легитимности собственности — в России это парные вопросы.

Принцип Ходжи Насреддина

Собственно, как эта легитимность подтверждается? Должно возникнуть общественное признание некоторых правил. Эти правила могут быть выражены по-разному: в законах, в политике или даже в личном стиле нового главы государства и его ближайшего окружения. Но все равно должны возникнуть нормы, которые окажутся приемлемыми для тех или иных групп населения и будут активно ими поддерживаться или пассивно приниматься.

Сейчас внимание в основном уделяется договоренностям, которые происходят за непроницаемой Кремлевской стеной (я не знаю, какие договоренности там происходят и происходят ли). Аналитики отслеживают, произойдет ли договоренность между оппозиционными политиками на одном фланге, на другом фланге, между флангами. Тут мы с вами знаем немного больше, но мне кажется, что все равно это не главный процесс того политического цикла, который открывается в России. Почему?

Соображение первое. Очень многие люди имеют опыт применения моего любимого закона «О защите прав потребителей». Но выборы холодильника отличаются от выбора президента одним существенным обстоятельством. Человек, выбравший холодильник, имеет право на возврат, замену и соразмерное уменьшение цены. С президентом не так.

При этом я осмелюсь утверждать, что не четыре года продолжительность этого политического цикла, а, скорее всего, восемь. Обратите внимание, что уже дважды мы пережили двойной президентский цикл (ну, практически пережили), и мне это не кажется случайным.

Дело в том, что экономисты, которые исследовали такое явление, как заключение контрактов через периодическое проведение торгов, открыли явление, которое Оливер Уильямсон назвал «фундаментальной трансформацией». Вроде бы свободный конкурс, но почему-то в целом ряде случаев побеждает именно тот, кто и раньше имел этот самый подряд. Уильямсон полагает, что дело в специфических активах — человеческих и не только.

Но мы с вами легко можем представить жизненную аналогию. Если вы лечите зубы и не очень довольны своим зубным врачом, то я знаю, что вас сдерживает от смены зубного врача. Что вам скажет зубной врач, к которому вы придете? Он вам скажет: «Кто же вас так лечил?! Вы что, сами себе пломбы ставили?!». Поэтому иногда сменить зубного врача — это запретительно высокие издержки.

Можно говорить и о более операциональных изменениях. Один из экономистов, нобелевский лауреат Джон Харшани, сформулировал «принцип максимина»: при стремлении уклониться от риска люди выбирают не между лучшими альтернативами, а сравнивают худшие альтернативы и выбирают лучшие из худших. По-русски это называется «выбрать меньшее зло». Поскольку все неопределенно, правила не очень публичные, не очень устойчивые, то, может быть, правильнее выбрать того, кто уже не совершил слишком больших, вредоносных изменений в обществе, в экономике, в жизни.

Поэтому я полагаю, что речь идет о периоде, конец которого сейчас отстоит от нас с вами практически на десять лет. А это большой период. Это означает, что нынешние школьники уже перестанут быть школьниками, нынешние студенты перестанут быть студентами, нынешние министры перестанут быть министрами. Я даже сделаю очень смелое предположение — не исключено, что господин Сурков за это время оставит свое место. И любые личные договоренности, заключенные перед этим периодом, выдохнутся, потеряют смысл.

Мы вообще-то видели, как это происходило на протяжении предыдущих двойных президентских циклов. Вначале кажется, что все определяется личными договоренностями, а потом они куда-то уходят, потому что начинает действовать принцип, который я бы назвал принципом Ходжи Насреддина. Помните, когда Ходжа перед лицом эмира взялся за десять лет научить читать ишака и вполне смело нес на себе эту обязанность, потому что считал, что за десять лет кто-нибудь да помрет — или эмир, или ишак, или Ходжа. Поэтому здесь принцип личной договоренности уже не играет такой роли.

А что же начинает играть роль, когда мы заглядываем в достаточно длительный, почти десятилетний период развития? Вообще-то могут быть субъекты, которые сильно влияют на долгосрочные стратегии. Они могут появляться из разных сфер. В каких-то случаях это сильные устойчивые сообщества. Мне рассказывали про швейцарское местное сообщество, которое занималось планированием своей жизни на 30 — 50 лет и за этот период рассчитывало выйти с местными ремесленными изделиями на китайские рынки. Это вполне реально, потому что предыдущая многолетняя программа в целом сообществом была выполнена.

Таким субъектом могут быть собственники. Потому что собственность, передаваемая по наследству, позволяет думать об активах как своих даже за пределами собственной жизни, потому что будут дети, внуки. Тем более когда речь идет о крупных собственниках, у которых в руках значительный рычаг воздействия на развитие.

Наконец, в очень редких случаях о долгом периоде может думать власть, когда эта власть наследственная. Думаю, что «стыдливый монархизм» наших сограждан, которые в основном были согласны на третий срок президента Путина, примерно с этим и связан. Потому что потом бы стали поглядывать на четвертый-пятый срок, на то, что у президента две дочери и вроде бы эта власть должна подумать о том, что будет и с нашими внуками.

Но когда мы обращаем взгляд на нынешнюю Россию, мы понимаем, что никого из этих трех субъектов нет. К счастью или к сожалению, власть у нас не наследственная, крупные собственники есть, но они сидят и дрожат, а не занимаются воздействием на развитие, общество рассеяно, атомизировано и вроде бы вообще не должно приниматься в расчет.

Что же тогда будет определять устойчивость, общественное признание, легитимность правил нового отрезка российской истории?

Недоверие друг к другу

Начну с проблемы, которую считаю главной для нынешнего общества. Лев Гудков, пару лет назад выступая в Центре Карнеги и комментируя данные социологического опроса, замечательно сказал: «У нас люди думают, что они такие злые, потому что плохо живут. На самом деле они плохо живут, потому что они такие злые». Я утверждаю, что мы сейчас находимся на минимуме социального капитала, на абсолютном минимуме доверия. Все атомизировано из-за недоверия, и не только недоверия к государству, которое не позволяет, например, хорошо капитализировать российские компании, потому что непонятно, как власть с ними поступит через три года. Не только недоверия к бизнесу, которое не позволяет населению нести деньги из матрасов в коммерческие банки, а бизнесу выдавать сколько-нибудь долгие кредиты без гарантии той самой власти, которая неизвестно как с ними поступит. Но главным признаком является недоверие людей друг к другу.

У этого недоверия существует очень простой образ. Вы, видимо, заметили, что вокруг уже многих российских городов появились пояса особняков, и это не просто новорусские «дома пионеров», как раньше, а вполне узнаваемые европейские особняки. Но эти особняки отличаются от своих европейских собратьев одним признаком — заборами. Заборы — сплошные, высокие, причем не только на внешней улице, но и между соседями. Мы и в доме такое можем увидеть. Железная дверь закрывает не только множество российских подъездов, но и внутри подъезда железные двери отделяют одного человека от другого.

Вообще это не новая проблема, и она не специфически российская. 40 лет тому назад в теории игр была сформулирована так называемая дилемма заключенных. Придумана она была, конечно, для военных целей, ее разработали два исследователя, которые работали в Rаnd Corporation и пытались дилеммой заключенных описать ситуацию холодной войны и взаимную угрозу, которую СССР и США создают друг другу. Но эту модель увидел экономист Альберт Такер, который сказал: «Вы знаете, это применимо в таком количестве областей!». Ему сказали: «Ну, неудобно, военная разработка…». Он ответил: «Я переделаю».

И он сделал дилемму о двух заключенных, когда в соседних камерах сидят по одному делу двое обвиняемых и размышляют, сознаться или не сознаться. Если не сознаваться, то обоим есть шанс выйти. Но если один сознался, а второй не сознался, то первый, скорее всего, получит маленький срок, а второй получит большой. Наверное, эта дилемма хороша для американской экономики. Но она потрясающе хорошо подходит к экономике российской. У врачей есть такое выражение, что нет здоровых людей, а есть люди недоисследованные. Я бы сказал, что нет невиновных людей, а есть люди недорасследованные. В этом смысле непрерывно решается дилемма заключенного: верить или не верить, доверять или не доверять, идти на кооперативное взаимодействие или не идти. Причем если следовать логике модели, то при одноходовой игре надо сознаваться и закладывать, даже если не совершал преступления. А если игра многоходовая, тогда правильнее кооперативная стратегия.

Жизнь, к счастью, игра многоходовая. Поэтому я утверждаю, что дефицит социального капитала неизбежно будет преодолен. Даже если мы ничего не будем делать, он будет преодолен, доверие будет нарастать. В конце 80 — начале 90-х гг. социальный капитал был в довольно хорошем состоянии, распространение норм доверия и честности на поздних фазах авторитарного режима (вопреки тому, что считает Френсис Фукуяма) — это довольно серьезное явление. Потому что в дефицитной советской экономике и при том уже не таком жестком авторитарном строе невозможно было прожить, не входя в сеть, не имея знакомого мясника, парикмахершу и людей, которым можно на кухне рассказать политический анекдот. Поэтому мы вошли в преобразования с высокими запасами социального капитала. Это было видно по невиданным для сегодняшнего дня многотысячным протестным демонстрациям конца 80 — начала 90-х гг., когда люди не боялись выходить на улицы, верили тем, кто их на эти улицы звал, верили людям, которые стояли рядом. Доверяли.

Потом это было размыто: реформами, расслоением. И теперь два друга детства, один из которых по современным понятиям преуспел, другой — нет, оба не доверяют друг другу. Потому что один не верит, что можно честно преуспеть, а другой не верит в то, что можно отказаться от какой-то активности и проклинать жизнь, считая при этом, что человек живет правильно. Это все пройдет. Потому что общности образовались, внутри идет определенное взаимодействие, будут наработаны обычаи, возникнет доверие.

Вектор накопления социального капитала

Но социальный капитал может двигаться по-разному. Я бы подождал радоваться тому, что доверие восстановится. Потому что любая мафиозная группировка — это тоже пример высокой концентрации социального капитала. Там внутри люди очень неплохо доверяют друг другу. Они друг другу спину прикрывают. Поэтому когда обычно говорят о том, что социальный капитал обладает характеристиками плотности, радиуса доверия, я бы сказал, что он обладает еще одной характеристикой — вектором.

Выяснение направленности вектора накопления социального капитала важно для ответа на вопрос: а с кем придется договариваться? С криминальными, этническими группировками, землячествами, профессиональными корпорациями, широкими ассоциациями? С кем? Кто станет реальным фактором правил?

Когда можно сказать, что накопление социального капитала началось? Когда повысилась плотность. Что такое плотность? Приведу пример. Вот закончилось собрание гаражного кооператива. Люди решали какие-то проблемы, вносили деньги или с кем-нибудь воевали за свои права. Решили вопрос. Что происходит потом? Если они разбежались и не хотят больше видеть друг друга до следующего собрания, то, значит, плотность низкая. А если у них возникает идея «пойти по пиву» или сделать любительский спектакль, это означает, что плотность высокая и можно ожидать, что начнется накопление социального капитала. Дальше встает вопрос о радиусах доверия, о том, насколько широки будут те группы, внутри которых восстанавливается и растет доверие.

Есть довольно старое положение Олсона из теории коллективных действий о том, что малые группы могут сами по себе установить кооперацию, а широкие группы не могут. Для этого нужны стимулы — либо положительные, либо отрицательные — так называемые селективные стимулы. К сожалению, положительные стимулы найти трудно. А негативные — принуждение, угроза применения принуждения или угроза войны с какой-то другой группой — всегда под рукой. Поэтому при прочих равных условиях скорее начнут возникать объединения вокруг криминала, и они возникают. Мы все знаем историю с ОПГ «Уралмаш» в Екатеринбурге. Игорь Аверкиев, известный гражданский деятель и мыслитель, рассказывает, что аналогичные истории происходят в некоторых местных сообществах Перми, объединяемых «авторитетом».

Для того чтобы было легче найти какой-то положительный стимул, нужно, чтобы были невысокие издержки легального взаимодействия, разнообразные схемы некоммерческой жизни, разные способы финансирования.

Мосты вдоль и поперек

Есть, однако, и другие факторы. Дело в том, что социальный капитал бывает разным. Бывает социальный капитал bonding и социальный капитал bridging. Социальный капитал bonding — «огораживание». Это то, что внутри группы, это совсем не всегда плохо, на этом стоят многие полезные вещи, скажем, общества взаимного страхования, кредитные союзы, разные способы сотрудничества, где люди легко сотрудничают, потому что знают друг друга.

Но, конечно, для того чтобы понимать, куда пойдет накопление социального капитала, важнее социальный капитал bridging, то есть связанный со строительством мостов. И я осмелюсь утверждать, что мосты можно строить как поперек реки, так и вдоль. Причем вдоль реки, заметьте, их строить легче: не надо ноги мочить, опоры ставить, водолазов вызывать. В жизни точно так же. Гораздо легче объединить интересы инвалидов Челябинска, Пскова, еще каких-то городов и создать организацию инвалидов на национальном уровне, которая будет что-то говорить в Москве, чем построить мост между инвалидами Челябинска, бизнес-сообществом Челябинска, экспертным сообществом Челябинска, потому что они разные, на разных языках говорят.

Мосты построены вдоль реки. В итоге Москва не только порт пяти морей, Москва — это еще и город единственного моста, который, естественно, контролируется федеральной властью. То есть группы между собой связаны единственным мостом, на котором стоит охрана.

Можно ли каким-то образом способствовать тому, чтобы мосты строили не вдоль реки, а поперек? Я думаю, да. Потому что есть такая вещь, как институализация недоверия.

Что это такое? Один бизнесмен хорошо сказал: «Ничто так не укрепляет веру в человека, как стопроцентная предоплата». Это правда. Если бы не было стопроцентной предоплаты, мы бы не имели сколько-нибудь сносной экономики 90-х гг., и ничего страшного в этом нет, в том, что существуют залоги, страховки, предоплаты. Вопрос только в том, что от 100% нужно переходить к 80%, к 50%. Это и есть способ строительства мостов поперек реки. Это способ институализации недоверия, которое заявляется и получает инструменты гарантии, а потом эта гарантия начинает снижаться — и начинает строиться мост. Сначала нужно хотя бы перекинуть понтон в виде стопроцентной предоплаты.

Наконец, есть и еще один фактор, который влияет на вектор накопления социального капитала. Давайте вспомним про недорасследованных. Очень сложно доверять чужим, когда можешь оказаться субъектом дополнительного расследования. Поэтому если в стране удается гармонизировать законодательство и те реальные правила, по которым живет страна, то, конечно, облегчается строительство мостов. Конечно, в этом случае радиусы доверия могут расшириться.

Я утверждаю, что в ближайшее десятилетие наступит оптимальный момент для решения вот этого самого вопроса. Знаете почему? Потому что первое поколение собственников разного рода имущества, которое обрело это имущество в конце 80 — начале 90-х гг., в ближайшее десятилетие будет решать вопрос наследования. Что они отдадут в наследство? У них есть реальный интерес, чтобы в наследство передать максимально легализованную собственность, потому что иначе многое потеряется по дороге.

К примеру, малый бизнес. Человек имеет пекарню и хочет отдать ее сыну. Но сын не хочет заниматься благородным делом хлебопечения, хочет быть брокером на бирже. Казалось бы, продай пекарню, и он на бирже сделает фирму. Но понимаете, какая штука — работа на этой пекарне тесно связана с персонифицированными отношениями: с санитарным врачом, милиционером, пожарным. А вот это-то как продать? В пакете? Говорят, менеджера можно поставить. Но тогда очень скоро менеджер будет контролировать эту собственность, а роль собственника будет падать и падать.

Разумеется, эта проблема стоит не только для малого бизнеса. Она стоит и для криминальных элементов. Потому что криминал начала 90-х гг., который потом пытался выйти в другие сферы жизни и легализоваться, что будет передавать в наследство своему сыну? Автомат 1992 г. выпуска? «На, сынок, иди, начинай все сначала»? Нам разве это нужно?

Я утверждаю, что в это десятилетие возникнет широкий интерес разных групп. Заметьте, я могу говорить и о квартирах, и о дачах, и о многом другом. Возникнет интерес этих групп для того, чтобы договориться не только между собой, но и с властью о том, чтобы сближались законы и реальные правила, по которым живет страна.

(Окончание в ближайших номерах)