Оригинал материала
Культурный дневник
Одна из обителей царства теней
26 Апрель 2017
Андрей Белый
ПоделитьсяАвтобиографические записки Андрея Белого
Литературное наследство. Том 105: Андрей Белый: Автобиографические своды / Издание подготовили А.В.Лавров, Дж. Малмстад, Т.В.Павлова, М.Л.Спивак. – М.: Наука, 2016.
Об автобиографичности творчества Андрея Белого написано много и многими: при жизни и посмертно, писателями и учеными. Напомню хотя бы строки хлесткого эссе 1927 года, написанные другом/ недругом Вл. Ходасевичем: «Вовсе не социальные и не политические проблемы занимают Андрея Белого, …дела совершенно «домашние»: отцеубийство, предательство и мания преследования». Этого известного взгляда на сочинения Белого как на плоды ума болезненного и разрушительного я коснусь далее.
Том «Литнаследства» составлен из разных автобиографических текстов: пространные и краткие записи, эссе и хроника, эмоциональные фрагменты и сухие перечни. Белый составлял подробную роспись своей творческой жизни – «Ракурс к дневнику» (в 1927-30 гг.), редакторы дополнили ее регистрационными списками сочинений, перемещений, выступлений, критических отзывов, болезней и проч., сделанными поэтом.
«КАКИМИ БОЛЕЛ БОЛЕЗНЯМИ.
Кровавый понос.
Дизентерия.
Воспаление в легком. 2 раза.
Корь.
Скарлатина.
Дифтерит.
Много гриппов, жаб, бронхитов.
Астма.
Флегмона с операцией.
Свинка.
5-ти лет горел.
4-х лет тонул.
3-х лет проглотил булавку.
6-ти лет доктор дал не то лекарство, началось заражение крови».
Где же продукты продукции? Почему нет кожи для сапог, и я не мог при всем усилии купить себе ботинок, нет хлеба, нет мяса, нет штанов, нет сахару
Большую часть текстов, опубликованных в «Литнаследстве», объединяет их ретроспективный характер. Причина в том, что дневники Белого 20-х годов были «репрессированы» ОГПУ во время антропософского дела 1931 г. Более ранние записи сохранились очень фрагментарно, быть может, автор уничтожал их в процессе работы над мемуарами. Частично уцелели дневники 193-33 гг., – тягостная история загнанного в угол человека. В настоящем он видит вокруг ложь и беду: «Радость ли блестит в глазах уличных прохожих? Переутомление, злость, страх и недоверие друг к другу точат эти серые, изможденные и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Сейчас читал доклад Сталина о том, что во всем мире неблагополучно, и лишь мы лопаемся от довольства, достижений, развития промышленности, продукции. Где же продукты продукции? Почему нет кожи для сапог, и я не мог при всем усилии купить себе ботинок, нет хлеба, нет мяса, нет штанов, нет сахару, нет папирос, нет тканей, нет медикаментов, нет мыла (значит, грозят эпидемии), нет бумаги, периодически исчезают спички, нет дров, нет…Я не знаю, что есть».
Будущее Белый рисует пером библейских пророков: «Не быть связанным даже с планетой, как кажется, погибающей в своей эволюции, восток погибает от невежественного топорного применения идеи коммунизма. Эти идеи – венец жизни, но до этого венца жизни надо дозреть. Не гориллам применять к практике идеи социального ритма. Запад гибнет от опухолей «брюха». Капиталистическое брюхо – гигантская раковая опухоль на теле запада, и не невежественному востоку оперировать эту опухоль». Белого одолевают недуги, и последняя запись, сделанная за месяц до смерти, гласит: «Дикая затылочная боль» (3.12.1933).
Естественно, ретроспективность «Автобиографических сводов» выдвигает на первый план тему памяти, и здесь Андрей Белый будто бы соревнуется с Марселем Прустом, как в «Петербурге» он, того не подозревая, соперничал с Джойсом: «Самое изумительное, что в нас есть, что нарушает обычные законы сознания, как и бессознания, есть память; сознание есть связь восприятий, их упорядочивающая; она – центр их: сознание – связь знаний, т.е. чего-либо с чем-либо. Обычная память для вдумчивого человека есть не меньшее чудо, чем чудо воскресения, ибо разве не чудо воскресения себя вчерашнего из бессознания в «сегодня»; память о вчерашнем дне – чудо преодоления смерти».
Второй важной особенностью «Автобиографических сводов» является их интимный характер. Тексты эти Белый писал для себя, и почти не было надобности добавлять тенденциозности – в содержание и вычурности – в стиль, чем грешат страницы мемуарной трилогии. Агрессивная тенденциозность и вычурность в сочетании с несомненным гением побуждали говорить и писать о ненормальности Белого. Г. Адамович в одной рецензии переадресовал ему слова, сказанные Тургеневым о Гоголе: «Какое умное и странное и больное существо».
Возможно, характер Белого будет легче понять, если представить себе, что поэт был героем не своего времени, – сравнить его с ментальным миром средневекового человека.
Во-первых, напомню о символизме. В древнегреческом языке «символ» означал две половинки предмета или явления, разделенные между людьми, он был знаком одновременно и утраченного единства, и договора. Александр Блок говорил о том же: «Как только обладающий тайным знанием осознает, что есть и другие обладатели этого знания, – начинается перекличка между ними, начинается символизм».
Символизм мне является конкретным синтезом двух меня разрывающих линий: моей тезы (мир науки) и моей антитезы (мир фантастики)
Природа была для средневекового человека хранилищем символов, потому он составлял перечни: лапидарии, бестиарии. Леса были сумерками жизни, моря – земными искушениями, виноградная гроздь – Иисусом, дорога – поиском и подвигом. Числа также были исполнены символичности; Тьерри Шартрский говорил: «Создавать числа – значит создавать вещи». Познание мира через перечисление играет важную роль в текстах Белого, как и в картинах нашего современника Гринуэя. Символист Белый стремился именно к обретению утраченного единства: «Символизм мне является конкретным синтезом двух меня разрывающих линий: моей тезы (мир науки) и моей антитезы (мир фантастики); в символизме ищу я сомкнуть ножницы двух линий жизни, двух противоречивых устремлений».
Подобный дуализм свойствен был людям Средневековья с их воинственным видением мира. Они противопоставляли душу и тело, добро и зло, бога и дьявола. Белый делил всех на друзей и врагов, с легкостью перенося людей из одной группы в другую, и картину мира писал двумя цветами: «Представь, что игрок в шахматы – король, на которого напали со всех сторон; это личность Бориса Бугаева в дорнахской ситуации с такими-то трагедиями и с такой-то миссией социальной, – например: в Малом Куполе «Гетеанума» в такой-то день произвести стамеской борозду на архитраве; от правильного или неправильного проведения борозды зависит победа или гибель всего «Иоаннова Здания», которое лишь символ будущей культуры в братстве Человечества. И вот тебя под руку пугают картиною ужаснейших нападений на тебя, угрожающих тебе смертью; ты – фигура короля, которому сделали шах; чтобы вывернуться, ты должен забыть свою личность, преодолеть страх, увидеть себя деревянною фигурой вне себя, выйти из фигуры и стать вне ее лишь шахматным игроком: твоя судьба, судьба будущего, Дорнах, мировая война, «Гетеанум», даже сам доктор в нем, – фигурки, не более: фигурки, которыми ты защищаешься: белые; а ужасы, враги, – лишь черные пешки, черная дама и черный король, нападающие на тебя; ты должен защититься сам, ибо судьба твоя отдана тебе в руки» (второе кинематографическое сравнение – шахматная партия рыцаря Блока в «Седьмой печати»).
В-третьих, средневековый человек чудесно совмещал во времени прошлое и настоящее, потому что канвой истории была вечность. В помощь ему были множественные хронологии; так и Белый подкреплял свою теорию памяти (см.выше) регистрационными сводами.
в сердце моем родился младенец; мне, как роженице, надлежит его выносить во чреве ветхого сознания моего
Слабость научных знаний человек средневековья компенсировал иными доказательствами: авторитетом и чудом. Выпускник естественного отделения физико-математического факультета Московского университета, автор дипломного сочинения об оврагах не вполне доверял науке, искал наставника – долгое время им был отец антропософии Р.Штейнер; ум Белого был открыт мистическим известиям: «Я понял, что посвящение мое в рыцари – духовный факт, и что в сердце моем родился младенец; мне, как роженице, надлежит его выносить во чреве ветхого сознания моего. Разумеется, я эти странные переживания скрыл от всех; но вернулся я с лекции с сознанием, что Св.Дух зачат в моем ветхом «я»; теперь это ветхое «я» будет распадаться, и меня постигнет какая-то странная, священная болезнь».
Первый Гётеанум
Данте (и не только он) назвал такое состояние экзальтацией – раскрытием потаенной истины, поиском за пределами земной реальности, обыкновенно возможным во сне или по достижении чувственной остроты (медитации).
«В третью ночь Изольда увидела во сне, будто она держит на коленях голову кабана, которая пачкает ей платье кровью, и тогда она поняла, что больше не увидит своего друга живым».
«В этот же месяц, во время мучительной бессонницы, вызванной переутомлением, меня стали посещать эротические кошмары: я чувствовал, как невидимо ко мне появляется Наташа и зовет меня за собой на какие-то страшные шабаши; сладострастие разыгрывалось во мне до крайности; эта болезнь приняла столь сериозные формы, что я стал порою воображать, будто Наташа – суккуб, посещающий меня».
К мистическим прозрениям и подозрениям Белого можно относиться с недоверием, но в 1907 году он довольно предсказал свое будущее знаменитыми строчками:
«Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.
Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел».
За полгода до смерти Андрей Белый перенес тяжелый солнечный удар, и жизнь его в советской России счастливой не назовешь!
Одним из краеугольных камней средневековой культуры была куртуазная любовь, породившая многие «прекрасные повести о любви и смерти». И здесь нельзя не вспомнить драму «Роза и крест», в которой Блок писал, в том числе, историю треугольника Блок – Менделеева – Белый. Куртуазная любовь противоположна браку, она утверждает ценность чувства в противовес инстинкту, силе, конформизму. Куртуазная любовь преодолевает дуализм, уравновешивает душу и тело, сердце и ум. И теперь настало время обратиться к наиболее художественному тексту «Автобиографических сводов».
«Материал к биографии» Андрей Белый писал в 1923-28 годах, «центром его должны были быть переживания 12-16 годов, но записи оборвались на 1915 годе». В сущности, это черновик любовного романа – любви автора к Асе Тургеневой и антропософии.
Изложение своей любовной драмы Белый начал с младенческих лет. Понимание любви как чего-то невероятного подчеркивает запись: «31 июня особенно памятно. В этот день я испытываю первое сильное увлечение; я влюбляюсь в Маню Муромцеву».
Он вспоминает мучительную родительскую опеку: «Папа продолжает меня учить, мама не позволяет мне учиться: ее нервное заболевание; мама преследует меня за то, что у меня большой лоб. Во мне развиваются – непреодолимая робость и скрытность. Мама меня называет «тихоней»; к папе я не смею подходить». Позже эти воспоминания станут зеркалом его отношений с духовным отцом – Штейнером: «Внешне доктор не высказывал мне того отношения ко мне («исключительного»), на которое намекали лишь так мной прочитанные его жесты («отцовские»); внешне доктор был далек, иногда – суров, холоден; и потом: я страшно конфузился его».
Я показал Асе на гангрену моей души, предложил ей совместными усилиями оперировать эту гангрену
Одновременные романы с Любовью Блок и Ниной Петровской предвосхищали сложные отношения Белого с сестрами Тургеневыми десятилетие спустя: «Легкость, с которой Ася предложила мне «увлекаться» Наташей, не соответствовала ни моему серьезному взгляду на мою жизнь с Асей, ни на глубину моей болезни в отношении к Наташе. Я показал Асе на гангрену моей души, предложил ей совместными усилиями оперировать эту гангрену; а вместо этого она кидала меня от себя – опять-таки к Наташе».
Главное действие ненаписанного романа происходит в Дорнахе, где с 1914 года возводился антропософский центр Гетеанум: «Я сидел на громадной горе щепок за сараями; передо мной луной лазурели и фосфорели два громадных купола; забыл сказать, что купола к тому времени уже были обложены камнем, отражающим цвет атмосферы: солнечным днем они были лазурно-зелеными, в туманные дни – темно-свинцовыми, на луне – фосфорическими». Описание строительных работ можно назвать едва ли не лучшими страницами социалистического реализма, и, надо сказать, что Белый в последние годы жизни задумывал «производственный роман». Гетеанум становится сердцем сложной кровеносной системы автора и его героев: «Эта жизнь излучает от доктора ко мне и из меня какие-то силы, подобные силам магнита, и уже по ритмам этих сил ткется жизнь Дорнаха, где, опять-таки, люди и события подобны железным опилкам, располагаемым в узоры силовых линий моего безобразного внутреннего мира».
Андрей Белый, портрет Аси Тургеневой
Но антропософия и Гетеанум доктора Штейнера – только пышные декорации небольшой эвритмической трагедии на двоих. Логический, чувственный и фактологический центр «Материала к биографии» – попытка совместной жизни с возлюбленной. Любовь Андрея Белого к Асе Тургеневой стала опытом, который вовлек в себя всю жизнь поэта, – прошлую, настоящую и будущую, в чем просматривается параллель с Проперцием и его Кинфией. Даже некоторые перечни занятий и перемещений Белый называет «Жизнь с Асей» и «Жизнь без Аси».
Впервые встретились Ася и Борис еще в 1894 году на курорте, и в записях Белого есть некое предчувствие Набокова и воспоминание Томаса Манна: «Либава: море не произвело особенно сильного впечатления. Запомнился плаж, курзал; запомнились две маленькие девочки на плаже (впоследствии я с этими девочками познакомился в Москве; они оказались Асей и Наташей Тургеневыми)».
В 1905 году они знакомятся, с 1908 года в дружеских отношениях, с весны 1909 года начинается любовный роман (Ася пишет портрет поэта), летом 1910 года решают жить вместе, а поскольку конфликт Тургеневой с матерью Белого был неисчерпаем, то жили они, большей частью, в Европе. Диккенс писал, что путь истинной любви – не гладкий рельсовый путь, и у Белого с Тургеневой получилось так же. Ася выдвинула ультиматум: «Я не жена тебе». Скорее всего, наш автор был ей симпатичен и интересен, но влечения к нему она не испытывала, – такое бывает.
«Этот месяц (март 1913 года) запомнился мне в одном отношении: Ася объявила мне, что в антропософии она окончательно осознала свой путь, как аскетизм, что ей трудно быть мне женой, что мы отныне будем лишь брат с сестрой».
Вступить в гражданский брак они все же решились в 1914 году, чтобы не шокировать швейцарских крестьян, кстати, и Штайнер с М. Сиверс вскоре последовали их примеру. Белый «с грустью» переживал отказ от физических отношений, но терпел; началась семейная жизнь, в общем, не сильно особенная и увлекательная: «День обыкновенно проходил так: мы вставали часов в 9; в 10 Ася была уже на Bau, а я садился за письменный стол; и работал до обеда; к обеду возвращалась Ася, иногда с Ван дер Паальсом, который стал работать под малым куполом, над архитравом Юпитера, под руководством Аси; мы обедали (обед приносили из кантины) на террасе, которая выходила в яблони, занавесившие нас; после обеда Ася шла до вечера в Ваu; я же работал до 4-4,5; потом я шел либо в кантину, где Ася пила кофе, усаживался за чей-нибудь столик и разговаривал с часок; или же я шел за покупками в Арлесгейм, возвращался и приготовлял ужин для себя и Ася; я умел приготовлять жареный картофель с томатами, макароны-спагетти; особенно мне удавался салат (с начала 13 года они были вегетарианцами). Было весело поджидать Асю и думать об ужине».
я не мыслю себе недели, проведенной без нее, а она – как будто вовсе не нуждается во мне
Труднее всего Белому было смириться с душевной разностью: «Все мои усилия протянуться к Асе и поведать ей мой внутренний мир разбиваются о какую-то кору ледяной холодности, равнодушия; при попытках разбить на ней эту видимость отдаления от меня, доходящего до безучастия, я наталкиваюсь на почти испуг; Ася съеживается; и не то, чтобы у нас не было умных, интересных разговоров, и не то, чтобы Ася не заботилась обо мне; она мне оказывает много внимания, – но не там именно, где я таю свои наиболее огненные вопросы, связанные с путем, с ощущением себя в антропософии, с ощущением в тайне моего пути с доктором; тут обнаруживается удивительная, я бы сказал, холодность, переходящая в жестокость; и потом: я невольно замечаю, что я во всем завишу от Аси; я не мыслю себе недели, проведенной без нее, а она – как будто вовсе не нуждается во мне; это создает в наших отношениях мою полную зависимость от нее; все наши передвижения, весь стиль нашей жизни, обусловлен ею; не было случая, чтобы она мне уступила в чем-нибудь; это чувство привязанности к ней тем более апеллирует к большей общительности между нами в последнем, в центровом; но именно тут она молчит, как могила».
Ася Тургенева и Андрей Белый
Строительство семейного корабля и антропософского центра происходит на фоне мировой войны, вспыхнувшей едва ли не под ногами зодчих: «Помню, мы окончили работу ранее сроку и спускались со стройки, – прислушиваюсь к странному явлению: к грому (короткому и глухому) без туч; звуки исходили со стороны Эльзаса; там даль казалась в легкой, темной дымке; под собою мы увидели стоящего на дороге доктора; он – тоже прислушивался к грому; что-то осенило нас: «Вы слышите?» – спросил он нас. – «Да, господин доктор». – «Это гром пушек»; теперь оказывалось, что легкая, темная дымка у горизонта – орудийный дым».
Конфликт европейских народов стал испытанием на прочность космополитов-антропософов, и Андрей Белый, с его взрывным темпераментом, не отмалчивался: «Я хотел добиться одного: чтобы о войне или вовсе не говорилось, или говорилось в духе подлинного пассифизма; мой пассифизм был налицо – в факте моей ежедневной работы вместе с немцами-резчиками; с немцами я охранял Bau, с немцами принимал участие в выработке деталей жизни; я мог требовать от них братской деликатности по отношению к нам, русским, во имя доктора, Bau и антропософии».
он, не оборачиваясь, пошел в туман; в его улыбке, в кивке было что-то нехорошее
Все чаще Белый переживает тревожные экзальтации: «Рассеянно вглядываясь в заоконный туман, я увидел человека с седой бородой, остановившегося перед нашим окном; он заметил меня, ехидно улыбнулся и, подмигивая, поклонился; потом он, не оборачиваясь, пошел в туман; в его улыбке, в кивке было что-то нехорошее; точно он подмигивал мне на мои душевные сомнения; это появление неизвестного человека воспринял я как знак какого-то надвигающегося на меня несчастия».
Свободу поэта все теснее ограничивают линии «черного треугольника»: слежка, преследование, угроза. Символом душевного смятения Белого становится появление по соседству 12-летней девочки, «с черными как смоль волосами, болезненно-острыми глазами, обведенными синевой, и смертельно бледной». Белый подозревал, что ребенка вовлекли в разврат, а спустя короткое время он прочел в газете о найденном в окрестностях Дорнаха трупе изнасилованной девочки. Олег Лекманов считает, что этим воспоминанием позже Белый поделился с Ходасевичем, сочинившим «An Mariechen». Кто знает, не листал ли те же старые подшивки Дюрренматт перед тем, как написал «Обещание»?
Ася Тургенева расписывает Гетеанум
В августе 1915 года в Дорнахе под руководством Штейнера стали репетировать мистерию «Фауст» (музыка Я.Стутена), сестры Тургеневы возглавляли два ряда ангелов, несущих Фауста в царство духа, Белый исполнял в оркестре партию второго, турецкого барабана. Но сам поэт ассоциировал себя с Фаустом – «фигурой ренессанса, борющейся со средневековьем; мистерию «Фауст» переживал как мистерию своей жизни «павшего мудреца»; отношения с Асей и Наташей напоминали ему отношения Фауста с Гретхен и Еленой. В Андрее Белом никогда не умирал символист: «В том-то и трепет мистерий, что опасности, переживаемые в них, будучи поданы в символическом жесте, совершенно реальны, а не аллегоричны; то, что сегодня увиделось символом и что вызвало символ ответный, завтра выявится воплощением в жизнь; и поскольку в эти дни вся жизнь моя, без остатка, расплавилась в символ, как восковая фигурка, – все красноречиво гласило, что завтра этот текучий символами воск отвердеет в неплавимую и косную судьбу железных обстоятельств, в которых я буду жить годы».
«Железными обстоятельствами» оказались отъезд Белого в Россию в августе 1916 г. – он был призван в армию; русская революция и гражданская война; окончательный разрыв с Асей в 1922 году в Берлине; возвращение в Советскую Россию под внимательным присмотром советской антропософки Клавдии Васильевой; неуклонное погружение в отчаяние; новая семья – «нас навсегда соединило с Клодей ГПУ».
Но в творчестве художник имеет право и возможность править судьбу, и Андрей Белый завершает свой любовный черновик спасением Фауста:
«В эти дни на лекциях, репетициях Ася стала ходить в своем белом плаще; на ней была стола из тунисской шали, сложенной из чешуек серебра. Ася для того сшила этот плащ, чтобы носить цвет моего святого, Серафима, около меня; она в ближайших днях виделась мне как бы оруженосцем моим; и она инстинктивно с великолепным тактом эту роль выдерживала. Разумеется, я ей ни звуком не выразил, что я в ней подметил: об этих вещах мы не говорили друг с другом».
"Я разгребаю свое семейное кладбище"
24 Апрель 2017
Оксана Васякина. Фото: Женя Яхина
Поделиться"Ветер ярости" поэта Оксаны Васякиной
Новый сборник стихотворений Оксаны Васякиной – крошечный, но эти 32 страницы насыщенней иных увесистых томов. "Ветер ярости" – книга, которая давно должна была появиться в Москве, – отражение "Вопля" Аллена Гинзберга, возникшее в новом столетии, по другую сторону океана, на русском языке и сотворенное женщиной.
они не могли пикнуть а выли выли выли
о потере своего тела
о потере своей воли
о потере себя под землей
Это женская книга, книга о женщинах, для женщин, обличающая и разоблачающая мужчин почти столь же страстно, как обличала и разоблачала их радикальная феминистка Валери Соланас, которую мы упоминаем в разговоре с Оксаной Васякиной. Парадоксально, но стихи о женской мести насильникам напугали отборщиков московского феминистского фестиваля, и они не решились дать поэту слово.
"Ветер ярости" не найти в больших магазинах, но книгу, по желанию автора, можно скачать бесплатно, а текст "Эти люди не знали моего отца" в конце марта был опубликован на сайте "Сноб".
теперь я работаю в книжном магазине
каждое утро приходя на работу я поднимаю черную шторку
вытаскиваю и выставляю книги на прилавок
каждый день я выставляю их по-новому я знаю
вечером я буду возвращать книги под черную штору
– Оксана, вы работаете управляющей книжного магазина "Порядок слов в Электротеатре" на самом деле или только в этом стихотворении?
– На самом деле работаю. Сегодня утром торговала книгами на книжном фестивале.
– Книжный магазин – своего рода кладбище. Интересно работать с книгами, среди читателей?
– Постоянное взаимодействие с книгой как с объектом – сложный и интересный опыт. У меня везде книги: дома книги, на работе книги. Основная функция книжного магазина – это создание местного сообщества. Я чувствую себя причастной к этому сообществу не только благодаря тому, что пишу тексты, но и благодаря тому, что работаю и продаю эти книги. С другой стороны, когда я привожу книги, увожу книги, перебираю книги, периодически накатывает экзистенциальная тревога по поводу того, что они большие, тяжелые, куда-то деваются и откуда-то приезжают, ты никуда их не денешь. К тому же они очень сильно пылятся, у них много разных свойств. А с другой стороны, их нужно продавать, потому что если мы их не будем продавать, то у нас не будет денег. На самом деле мне бы хотелось дарить книги, собственно, чем я сейчас занимаюсь. Я сделала свою книжку, я ее дарю. Мне важно, чтобы какие-то вещи можно было не купить.
– Это книга, посвященная женщинам, пострадавшим от мужского насилия. Вы в первую очередь поэт или считаете себя феминисткой, пишущей стихи? Что для вас главное – стихи или борьба?
Сидели одни женщины, ели салаты, смотрели телевизор и ели друг друга вместе с этими салатами
– Я стала сначала писать стихи, а потом стала феминисткой. Просто в один момент поняла, что у меня прекрасный инструмент в руках, который я могу использовать. Я вообще не сразу поняла, что мои тексты имеют какую-то эмансипаторную силу. Мне на это указала несколько лет назад Галя Рымбу, когда я написала цикл прозаических текстов о женщинах. У меня такая ситуация семейная, что мы жили в классической русской матрешке, то есть бабушки, тети, иногда приходящие мужчины, которые скользят, насилуют и дальше идут кого-то другого насиловать. Или остаются. Я все свое детство наблюдала за женщинами. На празднике, посвященном Новому году, сидели одни женщины, ели салаты, смотрели телевизор и ели друг друга вместе с этими салатами. С одной стороны, меня это пугало, а с другой стороны, я понимала, что я часть этого и их бытие какое-то особенное. Меня завораживали все женщины, с которыми я жила, я всегда за ними наблюдала. Я написала небольшой цикл прозаических текстов про женщин, это было года четыре назад. И Галя мне говорит: ну что, будешь этим заниматься? У нее есть желание в человеке поднять борьбу. Она у меня спросила: это же тексты феминистские. Меня это зацепило, сама бы я не заметила, наверное, и я начала копать, что такое феминизм, и постепенно осознавать, что многие тексты, которые я пишу, имеют феминистский посыл. Полгода назад появился цикл стихотворений "Ветер ярости". Этот цикл для меня не простой, я перерабатываю свой опыт переживания насилия над собой, семейный опыт. Поэтому я посвятила книгу женщинам. У меня задача была распространять ее именно среди феминисток, среди женщин, дарить ее, отправлять в другие города. Я отправила в Германию, в Алма-Ату, в разные места, где, возможно, эта книга может найти свою читательницу и каким-то образом повлиять на ее взгляды и на то, что происходит с ней, как-то помочь. Потому что больше ничем я не могу помочь, мне кажется, это мой единственный инструмент борьбы.
– Вы сказали, что пытались понять, что такое феминизм. Что такое феминизм сегодня, в 2017 году? Ведь в 1968 году это было одно, в 1953-м – другое, а в 1917-м – что-то cовсем иное.
– Я его чувствую, но не могу описать. Потому что я вижу тысячи сообществ, разные языки взаимодействия, разные принципы, разные идеологии. Мне кажется, что феминизм – это в первую очередь большое сообщество сообществ, то, что объединяет многих женщин. А с другой стороны, феминизм – инструмент выхода из того мира, в котором мы жили или живем сейчас. Для меня феминизм оказался практикой выхода из насилия. Мне кажется, что у многих это так сегодня. Потому что если говорить о прошлом веке, то это была история про права, которые были на бумаге написаны, а сегодня это намного глубже – это про взаимоотношения, про язык взаимоотношений. Хотя и сегодня мы тоже опять сталкиваемся с тем, что у нас много сложностей с нашими правами, с теми же законами, декриминализирующими домашнее насилие, на самом деле даже на бумаге у нас меньше прав, чем кажется. Я думаю, феминизм сегодня стал намного сложнее.
– Вы выбрали для "Ветра ярости" эпиграф из книги Моник Виттиг, и мне это приятно, потому что роман "Вергилий, нет!" я много лет назад издал, и он уже давно стал библиографической редкостью. Думаю, даже в магазине "Порядок слов в Электротеатре" его не найти. Эпиграф такой: "Ремень, на котором висит ружье, натирает мне шею и лопатки". Почему Виттиг?
– Это книга очень ценная для меня, я знаю, что ее не найдешь, не купишь у букинистов. А мне ее подарил Саша Маниченко – челябинский поэт, с которым мы жили в общежитии литературного института. Я часто заходила к нему в комнату, поболтать, посмотреть клипы, за сигаретой. Он человек очень прямой и простой. Я была на первом курсе, совершенно не понимала, где я нахожусь и что делаю, мне было очень страшно. Он мне подарил эту книжку и сказал: вот тебе понравится. Я сказала: хорошо, Саша. И ушла. Я ее внимательно прочла, ничего не поняла. Поняла на каком-то уровне подсознательном, я прочувствовала ее и положила на полку. Но никому не давала. Я книги отдаю, когда чувствую, что пора проститься с ними. Но ее я держала, держала как память о том, что мне ее Саша подарил. Потом я к ней вернулась, прочла еще раз, и для меня она оказалась важной в смысле языковом. Когда я написала первый текст, который в книжке, он посвящен моей любимой девушке, я поняла, что этому тексту нужен обязательно эпиграф: да, это должна быть Моник Виттиг, я помнила с первого прочтения, что там есть строчка про чувство, когда ремень натирает плечо, что это винтовка, это холодное и яростное. Я нашла эту фразу, она стала эпиграфом.
– Ваша книга посвящена "женщинам, пострадавшим от мужского насилия". Здесь важно прилагательное "мужского" или его можно вычеркнуть при каких-то обстоятельствах? Мужчина – всегда насильник или насилие может исходить и не от мужчины?
С самого детства я сталкивалась исключительно с мужским насилием
– Моя жизнь сложилась так, что с самого детства я сталкивалась исключительно с мужским насилием. Я знаю, что женское насилие тоже происходит, но оно настолько немощно по сравнению с тотальным мужским насилием, к тому же оно крайне редко направлено на мужчин, что я бы не назвала это насилием, какое-то другое слово мы должны придумать для того, чтобы его обозначить. Я уверена в том, что не все мужчины насильники, потому что я работаю, говорю и общаюсь с очень многими людьми, я кожей чувствую людей, которые способны к насилию, и тех, которые другие, их, конечно же, меньше. Я знаю, что есть люди, которые этого не делают и не сделают ни при каких обстоятельствах, не позволят.
– Речь идет только о сексуальном насилии?
– Насилие имеет не только сексуальную форму. Континуум насилия настолько широк, что мы иногда не можем понять, что это оно, нужно очень тонко чувствовать, чтобы понять, что сейчас происходит, начиная с каких-то маленьких манипуляций. Понятно, что убийство – это уже последняя ступень, но сексуальное насилие на самом деле с убийством очень близко в том смысле, что это как раз то насилие, которое чаще всего убивает женщину изнутри. Многие женщины, которые переживают сексуальное насилие, часто не могут из него выйти, внутри не хватает ресурса и поддержки. Потом начинается общественное давление, мы знаем, как эти машины убийства работают. Для меня сексуальное насилие даже равно убийству. Очень часто случается, что женщина, пережившая насилие, потом либо убивает себя, либо стремительно начинает приближаться к смерти другими способами, то есть это то, что ломает изнутри.
– В России главный насильник – государство. Сейчас в меньшей степени, потому что границы открыты, а прежде государство могло любого, и мужчину, и женщину, и человека без пола, уничтожить и растоптать. Отчасти это можно назвать и сексуальным подавлением, но, конечно, скорее это носило надсексуальную форму. И продолжается до сих пор.
– Сейчас оно возрождается с такой скоростью и величием, что даже не успеваешь следить. Тут вспоминаешь сразу тезис "личное – это политическое" и понимаешь, что непонятно, откуда ноги растут, кто тут главный насильник. Я согласна с тем, что в данный момент наша власть такова, что основной посыл идет от нее, но кто выбирает эту власть, тоже вопрос.
– И мужчины, и женщины.
– Конечно, это такая диалектика насилия. Мы не умеем жить вне него, мы живем в таком мире, где настолько с этим срослись… Я ловлю себя на мысли, что иногда мне чего-то не хватает. Я думаю, чего же мне не хватает, потом понимаю, что мне не хватает этого ада, в котором я жила, потому что он настолько всеобъемлющий, настолько занимает людей, что часто, когда мы отказываемся от него, первое время нечем заняться. А так есть чем заниматься, нужно умирать... Очень сложно себя перестроить на созидательно-гармоничный лад. Я иногда чувствую, что у меня скука какая-то странная, а потом понимаю, что в этот момент я бы просто занималась самоуничтожением или меня бы кто-то уничтожал. Я сейчас книжку читаю, или с человеком разговариваю, или в лес хожу. Я так не привыкла, потому что меня с детства учили, что только боль и только ад твоя дорога.
– Не знаю, имею ли я право спрашивать… Видимо, это отец?
– У меня очень сложная семейная история была всегда, все дружно постарались, я думаю. Это вечная история про то, что в любой, даже минимальной структуре есть иерархия. Если бы у нас была собака, то может быть, собака спасла бы мне жизнь, но, к сожалению или к счастью, собаки у нас не было, поэтому самым слабым звеном системы всегда был ребенок. Отца сейчас нет, он умер почти три года назад, но я до сих пор эту историю разгребаю, три года уже хожу на психотерапию. Три года занимаюсь тем, что семейное кладбище, которое внутри меня, разбираю, там и мама, и папа, и бабушки, и вообще все.
– Был конфликт из-за вашего участия в феминистском фестивале. Суть в том, что государство пытается феминизм заменить на фальшивку, и вы против этого выступили. Так?
– На самом деле я с самого начала не знала, кто за что платит. В Москве есть феминистские низовые инициативы, и если мне говорят слово "феминизм" – это такое кодовое слово, на которое ты отвечаешь: конечно, да, я буду участвовать. Нужно сделать что-то для ярмарки благотворительной, выступить – пожалуйста, перформанс – пожалуйста. Я не знала, что вокруг этого фестиваля уже начинается какое-то уплотнение. Уплотнение, видимо, начиналось еще до того, как я попала в эту мясорубку. Естественно, у меня спросили, что вы будете делать, меня попросили CV, я отправила CV, у меня неплохое CV, у меня там одна премия, вторая премия, книжка вышла, в целом картинка нормальная. Мне сказали: вы можете по-другому? Нет, я не могу по-другому. Я хочу вперед ногами, а просят как будто ходить коленками вперед. Нет, не могу. Я им очень четко сказала, что нет, потому что это не ламповая вечеринка, а феминистское событие. Я сняла это видео, которое прокатилось по всем интернетам, Мартынов меня хотел привлечь извиниться перед всем фестивалем, который сильно пострадал от моего "фак ю". Я посмотрела все дискуссии вокруг этого события и поняла, что действительно происходит какая-то дичь, по-другому не назовешь. Когда я увидела, что там локация – Телеграф, я поняла: господи, это три-четыре шага от Красной площади. Радикальных феминисток на 8 марта сгоняют в Сокольники – там аллеи, детей катают, и тут же феминистки стоят и кричат "ни брата, ни царя, ни мужа". А тут Телеграф! Я начала понимать, что действительно какие-то огромные деньжищи за этим стоят, потому что так сделать невозможно, будучи простой Оксаной Васякиной. Стало понятно, что это какая-то история про власть. Вообще, я думаю, что государство, что капитализм, сильные спруты, которые занимаются ворочанием человеческих масс, эти системы постоянно занимаются экспроприацией любых смыслов и ценностей, которые в принципе могут привлечь внимание.
– Да, похищением и подменой.
– Похищением и подменой, конечно. Это постоянный процесс, и важно понимать, попалась ли ты на крючок этой машины. Мне говорят знакомые феминистки, такие тепличные: вот, есть бренд Monki, он такой феминистский. Я думаю: господи, да это тот же Benetton, который шьет руками тех же бангладешских девочек, только фоткает на рекламу девушек с темной кожей и девушек, которые больше 60 килограмм весят. Просто это такой же капитализм, который, используя эту картинку, продает тем девушкам, которые не будут покупать H&M, разницы на самом деле нет. Это очень страшная вещь, потому что ты постоянно находишься в ловушке. Ты сидишь на конфорке электрической, а тебе говорят: мы поставим на троечку. А сами на семерочку на самом деле поставили, и ты думаешь, нагреет еще сильнее или не нагреет. Такое странное положение.
Валери Соланас (1936-1988)
– Когда я читал "Ветер ярости", я вспоминал манифест "Общества уничтожения мужчин" Валери Соланас. Это тот необузданный феминизм, который вам нравится?
– Я с Соланас согласна, очень ее люблю. Как любая историческая фигура, она облеплена большим мифом, она осталась женщиной, которая стреляла в Энди Уорхола. На самом деле она совершила великий символический акт убийства мужчины, который просто схлопнули, а ее приравняли к сумасшедшей. Хотя она не была сумасшедшей. Ее подруга говорила, что у Соланас чистейший, незамутненный ум. Мало кто бывает в себе до такой степени.
– Есть в феминизме фигура, которая вызывает у вас безоговорочное восхищение?
– В первую очередь, конечно, Соланас. За ней идет Моник Виттиг. Феминизм – это вещь текстовая в первую очередь. Я недавно работала с текстами Коллонтай, и понимаю, что это прекрасная писательница.
– Кто ваш любимый поэт?
– Сложно ответить на этот вопрос, у меня то одна история, то другая. Сейчас я очень много думаю о Лиде Юсуповой, думала о Полине Барсковой, какое-то количество времени назад вспоминала Станислава Львовского.
– Интересно, что это живые поэты, которые рядом с нами находятся, которых можно потрогать, на выступления которых можно сходить. Обычно вспоминают покойников – бюсты, статуи, надгробные камни…
– Мой вход в актуальную поэзию произошел через живых поэтов, а не через историю поэзии. В школе изучала, как мы все, от "Слова о полку Игореве" и до Серебряного века, дальше каких-то поэтов-эстрадников фрагментарно, а потом я ничего не знала, даже представить себе не могла, что была другая поэзия. Когда я начала писать свои стихи, как-то так случилось, что я попала сразу в среду, и в этой среде были живые люди. Я через них начала постигать какие-то вещи, а мертвые поэты меня не очень волновали. Только сейчас они начинают меня увлекать.
Оксана Васякина
Из цикла "Кузьминки"
1
ходим как беспризорные дети
я в вязаной шапочке ты в коротких штанах
заворожённые душными пятиэтажками снегом водой собаками стариками
густонаселённые красивые провинциальной красотой кузьминки
такие тихие и зрелые такие громкие оглушительные
как тогда
в твоём детстве
вы сбежали от войны и поселились на первом этаже хрущевки жили впроголодь
ты любила шоколадки
даже сейчас когда у тебя есть деньги я вижу как ты подходишь в магазине к полке с печеньем и шоколадками и в твоих глазах занимается свет сожаления
и ты уменьшаешься
а ещё мы собираем монетки десятирублевые и пятирублевые ходим к стеклянному автомату с мягкими игрушками
он со стальными щупальцами
я достаю монетки из кошелька подаю тебе одну за другой и ты управляешь этой блестящей лапой с помощью рычага
я показываю что хочу вон того бегемота вон ту свинку пеппу вон того зайца
эти игрушки конечно же очень большие и никто не сможет их достать потому что щупальца скользкие и на самом деле выгоднее всего подцеплять маленькие игрушки
но ты все равно меня слушаешь и охотишься на бегемота свинку или полосатого зайца
мы кладём монетку за монеткой
и ты выуживаешь из автомата маленького красного цыплёнка
ты очень гордишься своей добычей и я тоже
горжусь тобой
когда ты смотришь на гору цветных китайских игрушек ты вся становишься отдельная
и я могу наблюдать твою красоту
твоё светлое радостное лицо
ты такая сложная в этой охоте на плюшевого бегемота
2
мы ходим здесь
и кузьминки сжимают нас своей низкой плотной духотой
они сближают нас и мы плечо к плечу и грудь к груди прирастаем друг к другу
превращаясь в одну четвероногую грустную женщину
наши губы смотрят друг на друга и шелестят имена
имена умерших или далеких родственниц
которые питали нас когда-то
молоком своего сиротливого тепла
ты повторяешь Галина Галина Галина
и я чувствую её присутствие здесь
в нашей полуразрушенной съемной квартире
Галина кажется мне медленной грустной женщиной
она живет здесь
вместе с нами
и мне кажется
куда ни глянь притаились маленькие и большие
бесплотные слабые женщины
они приходят к нам как дикие животные приходят в города за едой
они приходят к нам чтобы немного согреться и успокоиться
они смотрят на нас
они спят вместе с нами
они тихие
и столько скорби они вместили
столько косноязычия
3
этот опыт сращения действует истощающе
наша любовь в ней нет воздуха нет дыхания а боль и нежность и немного гордости
немного просвечивает она на солнце трещинками красными
и пульсирует бьется бьется бьется бьется бьется
я жду то время и место
когда мы станем белые камни
тяжёлые и неприступные страшные в своём покое
как лысые молчаливые головы египетских захоронений
молчаливые и белые и тяжёлые
и равные друг другу
и равные самим себе
"Ляпис" и Brutto: белорусский бит
23 Апрель 2017
Лидер группы "Ляпис Трубецкой" Сергей Михалок. Коллаж
ПоделитьсяАртемий Троицкий наведывается в Беловежскую пущу
Хедлайнеры семнадцатого выпуска программы "Музыка на Свободе" – белорусские исполнители. Рок-критик Артемий Троицкий отправился собирать урожай на соседнее картофельное поле актуальной музыки.
Главным музыкальным экспортом небольшого западного соседа Российской Федерации, состоящего с ней в не до конца ясных, но скорее дружественных отношениях, на протяжении последних двух десятилетий был панковский музыкальный коллектив под названием "Ляпис Трубецкой" во главе с брутальным и харизматичным Сергеем Михалком. Более того, "Ляписы" были одной из самых популярных поп-групп вообще на всем постсоветском пространстве.
Начинали ребята с типичного пацанского рока-попа в начале 90-х и далее на протяжении полутора десятков лет пели надрывные песни типа "Ты кинула, ты!!!" и тому подобные пареньковые страдания. Получалось это у "Ляписов Трубецких" очень смачно и не без глумливого юмора; альбом под названием "Тяжкий" я даже сохранил в своей коллекции как непревзойденный образец жанра. Но потом неожиданно – уже под конец нулевых – они записали альбом под название "Капитал" с одноименной песней ("В правой руке Сникерс, в левой руке Марс/ Мой пиар-менеджер – Карл Маркс") и феерическим видеоклипом, в котором фигурировали Саддам Хусейн, Уго Чавес, Ким Ир Сен и Фидель Кастро.
"Ляпис Трубецкой" со своим "Капиталом"
В 2008-м у "Ляписа Трубецкого" вышел альбом "Манифест", который представляет собой в чистом виде полит-рок с песнями-комментариями на злободневные темы: и об эксплуатации трудящихся, и о проклятых ментах, и об олигархии, и обо всем прочем. Идеологическая платформа Михалка явно ультралевая с уклоном в анархизм. В Белоруссии за нападки на "батьку" группу запретили, а ее лидер переехал жить сначала в Москву, а потом в Киев. Политическая активность "Ляписов" достигла пика в 2013–2014 годах: группа неоднократно выступала на Майдане, а песня "Воины света" стала гимном украинской революции. В результате группа "Ляпис Трубецкой" оказалась запрещенной и в Российской Федерации.
Сергей Михалок выступает в поддержку Алексея Навального, кандидата в мэры Москвы. 2013 год
То ли из-за этого, то ли из-за чего-то еще, но в сентябре 2014 года группа "Ляпис Трубецкой" развалилась. Руководитель группы (партийная кличка, кстати, у него соответствующая – Худрук) Сергей Михалок собрал новую группу, с более лаконичным составом, без духовой секции, и назвал ее Brutto. И вот второй альбом уже вышел у этого ансамбля, называется "Родный край" – именно "родный", а не "родной", поскольку некоторые песни в нем исполняются на русском языке, а некоторые, что в новинку для Михалка, и на белорусском. Такова, в частности, песня-призыв Будзь смелым.
Brutto призывает к отваге и смелости
И еще одна абсолютно политическая песня, на этот раз музыкальный комментарий на тему так называемых антимайданщиков и прочих поддержанных и проплаченных властями активистов, называется она "Черная сотня".
"Ляпис Трубецкой" была группа большая, где-то человек 7–8, а то и 9–10. Поэтому неудивительно, что после ее распада на руинах возникли не только Brutto, но группа из других бывших участников этого коллектива. В частности, Павел Булатников, вокалист "Ляписа Трубецкого", а также бывшие гитарист и барабанщик из этой группы основали коллектив, который, недолго думая, назвали просто "Трубецкой". Часть осиротевшей армии поклонников потянулась за ними, что обеспечило ансамблю определенный успех. Первый альбом "Трубецкого" называется "Магистр Бибенди". Большинство текстов написал Иван Трофимов, известный по текстам другой популярной (правда, российской) группы "Запрещенные барабанщики". Вот композиция "На крестинах Сатаны" – про музыкантов-халтурщиков, которые на каких только корпоративах не играли, включая самые инфернальные.
В музыкальном отношении "Трубецкой" и Brutto очень похожи; разница между группами, скорее, в степени политической ангажированности. Чтобы вы не думали, что все белорусы играют исключительно провокативный политактивный рок, представлю инструментальную группу – совершенно замечательное трио под названием Port Mone: Алексей Ворсоба, аккордеон, Алексей Ванчук, бас-гитара, и Сергей Кравченко, ударные инструменты. Группа Port Mone довольно популярна за пределами Белоруссии, они записывают альбомы и в Польше с Михалом Якашеком, известным тамошним электронщиком, и на Украине со знаменитым театральным составом "ДахаБраха". Последний по времени альбом Port Mone называется Thou – и это уже третий их диск. Записана пластинка была живьем, причем в лесу – для пущей, видимо, аутентичности. Стиль трио с трудом поддается категоризации – можно сказать, что это свободная импровизация с элементами фольклора и современной камерной музыки. С этого альбома – пьеса Meeting.
Есть в Белоруссии и другие коллективы, в том числе и представляющие совершенно новое поколение музыкантов. Например, сын Сергея Михалка играет в постпанковой группе Super Bessie.
Плей-лист программы "Музыка на Свободе" (выпуск 15):
1. Radiohead (UK). Burn the witch, LP A Moon Shaped Pool
2. Public Service Broadcasting (UK). Korolev, EP Sputnik
3. ВИА Гагарин (Россия). Александр Сергеевич, вставай! LP Русский космос
4. ВИА Гагарин (Россия). Пока не кончится нефть, LP Русский космос
5. Mbongwana Star (DR Congo). From Kinshasa to The Moon, LP From Kinshasa
6. Bat For Lashes (UK). In God's House", LP The Bride
7. Brutto (Белоруссия). Будзь смелым, LP Родны край
8. Brutto (Белоруссия). Черная сотня, LP Родны край
9. Трубецкой (Белоруссия). На крестинах Сатаны, LP Magister Bibendi
10. Port Mone (Белоруссия). Meeting, LP Thou
11. DagaDana (Poland/Ukraine). У полi береза, LP Meridian 68
12. The 69 Eyes (Finland). Lady Darkness, LP Universal Monsters
13. Julie Cruise/David Lynch (USA). Into The Night, LP Music from Twin Peaks
"Неудачные бледные фотоснимки"
22 Апрель 2017
Родители Параски Плытки-Горыцвит
ПоделитьсяО фотоархиве, найденном под кроватью
"Только из хаоса возникает что-то новое", – говорил отшельник Мирослав Тихий – фотограф, тайком снимавший живших по соседству девушек в моравской деревне Кийов. У Тихого и фотографировавшей в гуцульском селе Криворивня Параски Плытки-Горыцвит можно найти общее. И Тихий, и Плытка-Горыцвит не приняли приход к власти коммунистов, жили обособленно и выбирали мотивы для фотографий в родных деревнях и их окрестностях. Оставленные ими свидетельства, конечно, дают очень разную картину места и времени, но тем не менее очаровывают зрителя.
Если о Тихом и его фотографиях знают сегодня многие благодаря выставкам по всему миру, то внушительный фотографический архив народной художницы Параски Плытки-Горыцвит только сейчас, после кропотливой реставрации, становится доступным поклонникам фотографии. Это стало возможным благодаря трем киевлянам, его обнаружившим. Художница Инга Леви, кинооператор Максим Руденко и Екатерина Бучацкая несколько лет назад нашли архив во время путешествия, когда они решили посетить гуцульское село Криворивня, где останавливались и жили многие украинские поэты и писатели, а Сергей Параджанов снимал "Тени забытых предков".
Фотографии Параски Плытки-Горыцвит
– Вы были одной из тех, кто нашел архив фотографий Параски Плытки-Горыцвит, как это произошло?
– Это действительно интересная история, – рассказывает Инга Леви. – Дело в том, что Криворивня в моей жизни появилась по рассказам друзей. И совершенно случайно, буквально через месяц, мне предложили поехать туда кинооператор Максим Руденко и его жена. Мы пошли в Музей Параски Плытки-Горыцвит, потому что мне о ней рассказывали до этого. Мне она была известна как народный художник, поэт, фольклорист и философ. Но никто не говорил о том, что она фотограф, что у нее очень много снимков. С этой стороны ее знали только односельчане.
Параска Плытка-Горыцвит
– А как вы нашли коробку с фотографиями, ведь она была под кроватью в музее?
– Да, это правда. Дело в том, что Максим, у которого глаз наметан, сразу увидел снимки, которые скромненько лежали в коробочке на столе. И он спросил: "Вот есть фотоснимки, напечатанные. Значит, наверное, есть где-то и негативы". И хранительница музея Василина сказала, что да, действительно, есть, немножко поискала и нашла часть. Они были в пакете с надписью "неудачные фотоснимки, бледные". И мы посмотрели. И на первый взгляд показалось, что там есть что-то интересное. Мы попросили поискать еще. И после этого Василина нашла намного больше – уже пленок. Они действительно были под кроватью. Они там лежали очень долго: и летом, и зимой, наверное, много лет, и это все оставило на них отпечаток. В итоге получился совместный акт творчества времени и человека, фотографа. Реставрация убирала минимальные помехи, а крупные пятна, очень художественные, оставлены. Некоторые фотографии именно с этими пятнами составляют единое художественное целое.
Дети в Криворивне
– Сколько вам удалось обнаружить фотографий и какой будет их дальнейшая судьба?
– Очень приблизительно речь идет о 4 тысячах снимков. Они сейчас хранятся в Киеве: очищены, закреплены, чтобы больше не разрушались. Все, что мы нашли, уже отсканировано. Весь этот архив принадлежит и будет принадлежать сельской общине, а наша группа, которая называется Инициативная группа по сохранению фотоархива Параски Плытки-Горыцвит, будет заниматься систематизацией фотоархива и популяризацией, то есть выставками. С этим нам помогает присоединившаяся к группе фотограф Наталка Довга.
– Четыре тысячи фотографий – довольно большой архив. Что изображено на них, в какой период они возникали?
– Насколько мы поняли, Параска Плытка-Горыцвит начала снимать в 70-х годах. У нее тогда появилась первая фотокамера. И снимала она, я не уверена, что до конца жизни, но очень долго – больше 30 лет. Все это время она жила на одном и том же месте – в своей хате в селе Криворивня. Поэтому снимала она пейзажи, портреты людей и праздники. Получилась такая комплексная ретроспектива жизни этого места. На фотографиях можно проследить, как одни и те же люди появляются на них в разное время: сначала девочка, потом она же – уже взрослая женщина, потом она и ее дети. И особенно мне кажется интересным, что у Плытки-Горыцвит много снимков, например, Пасхи. Это целый жанр. Пасху она снимает из года в год. Проследить, где какой год, достаточно сложно. Единственное, что можно увидеть, – что один год было солнце, а другой – шел дождь. Когда солнечная погода, все – в гуцульских народных костюмах, а когда дождь, – видны советские зонтики, советские плащи, другая одежда. И вот этот ряд людей с пасхальными корзинками просто бесконечен. Он тянется в вечность из года в год. Это то, как мне кажется, интересное, что можно отследить на ее снимках.
Пасха в Криворивне
– Кроме вот этого портрета времени и места, чем еще эти фотографии интересны? Почему вы заинтересовались ими, решили их сохранить? Или это просто случайность?
– Мы сначала долго думали, насколько это художественно. Когда мы отсканировали пленки и рассмотрели фотографии, то поняли, что в них действительно что-то есть. Даже если это просто портрет, некоторая фиксация. Но кроме неоспоримого качества аналоговой фотографии, кроме фиксации, есть еще то, что люди перед ее камерой как будто позируют для вечности. Такое изображение в 70-е годы ХХ века видеть странно и удивительно.
– Вы имеете в виду, что кажется, будто люди никогда не видели камеры, не фотографировались до этого?
– Нет, я думаю, фотографировались. На ее пленке я видела снимки, которые сделаны случайно другим человеком. И это совсем другое. Это случайные фотографии. А у нее нет случайности. Она очень педантична в каком-то смысле. И мне кажется, как художник, она фиксирует вечное в людях, в пейзажах, во всем. Это центр ее мысли, мироощущения. Это очень ценное качество художника и его произведений.
– Вы говорили, что Параска Плытка больше известна как фольклорная художница, как писательница и даже философ, расскажите, что известно о ее жизни?
– Параска Плытка родилась в 1927 году в семье кузнеца Штефана и вышивальщицы Анны по фамилии Плытка. Очень рано, по-моему, ей было 16 лет, она поехала в Германию… пишут, что она поехала туда, желая учиться в университете, но, скорее всего, она отправилась туда все-таки как гастарбайтер. Потом ей удалось вернуться домой, и она стала помогать Украинской повстанческой армии – она была связной с позывным "Ласточка". После войны ее за это сослали в лагеря: 10 лет она провела в Казахстане. По возвращении она пыталась опять интегрироваться в общество, хотя ее не принимали просто потому, что она была заключенной ГУЛАГа. Люди боялись. И вот как раз при помощи фотографий (она фотографировала людей и раздавала им снимки) ей удалось завоевать уважение односельчан. Она дала обет славить Божий мир, и этим она занималась – рисовала иконы. Она написала несколько поэтических сборников, занималась фольклористикой, сама переплетала свои книги и дарила их людям. Ее знают в основном как художницу и как поэта.
Подруга фотографа Теодозия, которая тоже несколько лет провела в лагерях ГУЛАГа
– А что сегодня находится в ее музее?
– Музей – это ее хата, в которой она жила. Она маленькая. Там собрана часть ее работ, вторая часть находится в музеях Ивана Франко в Криворивне, Верховины и еще в нескольких музеях Украины. Хата, в общем-то, не в лучшем состоянии, местные чинят ее самостоятельно. От погодных условий и от того, что в доме не живут, бывает, и дыры в стенах появляются. Хотя, как ни странно, там не так уж и сыро: картины, которые хранятся в музее, в хорошем состоянии. Василина, хранительница, пытается систематизировать имеющийся тут архив книг, переплетенных Плыткой-Горыцвит. Жена местного священника – Оксана Рыбарук, которая со своим мужем много делает для музея, – набирает тексты. В общем, работа идет постоянно и, надеюсь, музей обретет какой-то статус, который поможет ему сохраниться.
– В современной Украине произведения Плытки-Горыцвит публиковались? Вы говорите, что продолжается работа не только над фотографическим архивом, но и текстовым.
– Вышло несколько книг, а писала она и прозу, и поэзию на гуцульском диалекте. Она печатала на машинке и писала вручную разного цвета ручками, даже, как я заметила, вкладывая в цвет шарика некоторый смысл. Поэзия ее в основном религиозного характера, а проза разная. Есть даже произведения об Индии с ее же собственными иллюстрациями. Она была увлечена индийской культурой. Махатма Ганди был для нее авторитетом. Она очень много о нем читала и писала. Опубликованы ее воспоминания, описание святочной рождественской поры в селе Криворивня. Набором ее текстов занимаются как в самой Криворивне, так и, например, Центр Леся Курбаса.
Слева направо: Максим Руденко, Екатерина Бучацкая и Инга Леви