Оригинал материала
Культурный дневник
Богемная буржуйка в стане фашистов
07 апреля 2017
Неизвестно, кто станет следующим президентом Франции, но практически все обозреватели сходятся в одном: президент ультраправой партии "Национальный фронт" Марин Ле Пен пройдет во второй тур выборов, имея тем самым реальный шанс возглавить Французскую республику.
Личность Марин Ле Пен и ее шансы на победу вызывают колоссальный интерес. На фоне бесчисленных публикаций выделяется книга, написанная Рено Дели, одним из самых авторитетных французских журналистов, придерживающимся социал-демократических взглядов. Вот первый абзац, в котором Рено Дели не без юмора пишет о растущем с возрастом физическом сходстве между Марин Ле Пен и ее отцом, основателем партии "Национальный фронт" Жаном-Мари Ле Пеном:
Она надеялась избавиться от своего отца раз и навсегда, но он неизменно возвращается к ней, причем возвращается ...в зеркале! Проходит время, и с каждым годом лицо Марин Ле Пен все больше напоминает лицо Жана-Мари.
Уже много лет назад, в период, когда мать Марин, Пьеретт, разводилась с мужем (развод наделал в свое время много шума), разгневанная Пьеретт бросила в лицо дочери такие слова: "Ты превращаешься в клона своего папаши!" А самого Ле Пена это растущее сходство только забавляет. Марин Ле Пен превращается в близнеца собственного отца.
Разумеется, речь идет не только о чертах лица, а о преемственности идейной и политической. Книга имеет подзаголовок "Богемная буржуйка в стане фашистов".
Более сорока лет Марин Ле Пен во всем поддерживала идейные ориентиры своего отца. Она защищала его от всех и против всех, – против своей матери Пьеретт, когда брак распался, породив взрывную волну, против средств массовой информации, которые, по мнению Марин, были несправедливы к нему, против органов юстиции, обвинявших его в антисемитизме и разжигании расовой ненависти, против тех, кого Жан-Мари Ле Пен считал изменниками в рядах собственного движения.
Характер и темперамент Марин Ле Пен проявились очень рано.
11 мая 1981 года тринадцатилетняя Марин приходит в лицей с черной повязкой на рукаве. "Что случилось? Кто умер в твоей семье?" – спрашивают дети, и Марин отвечает: "Я в трауре потому, что президентом Франции стал социалист Франсуа Миттеран".
Рено Дели подробно рассказывает о детстве Марин Ле Пен, прошедшем в роскоши в шикарном предместье Парижа, о ее юности, когда хорошенькая Марин охотно ходила на вечеринки, где танцевала до упаду, о ее двух распавшихся браках, о том, как она, по ее собственным словам, "родила в течение одного года троих детей": в 1998 году появилась на свет девочка по имени Джеанн, а 10 месяцев спустя Марин Ле Пен родила двойню – Луи и Матильду. Но самым экстраординарным событием в жизни Марин Ле Пен все-таки остается разрыв с отцом, которого она не раз называла "главным человеком своей жизни" (во французском языке слова "человек" и "мужчина" взаимозаменяемы). До конгресса движения "Национальный фронт", проходившего в 2011 году в городе Туре, Марин Ле Пен более или менее шла в фарватере своего отца, но в ходе Турского конгресса, когда правой рукой Марин и вице-президентом "Национального фронта" стал интеллектуал Флориан Филиппо, начался процесс изгнания из рядов партии отца-основателя, завершившийся в 2015 году его исключением из "Национального фронта", что вызвало такую реакцию со стороны Жана-Мари: "Отцеубийство считается самым тяжким грехом как у евреев, так и у мусульман..."
Марин Ле Пен со свойственной ей энергией принялась за изгнание бесов антисемитизма
Антисемитизм и ненависть к арабам традиционно были лейтмотивами политической программы Ле Пена и движения "Национальный фронт", которое он основал в 1972 году. Трудно перечислить все судебные иски, предъявленные Ле Пену по причине антисемитизма. Он многократно отрицал существование в концентрационных лагерях газовых камер, назвал уничтожение евреев "всего лишь деталью истории Второй мировой войны", публично заявил, что "немецкая оккупация Франции была не такой уж страшной, какой ее принято изображать" и далее в том же духе.
Добившись в 2015 году изгнания отца из рядов "Национального фронта", Марин Ле Пен со свойственной ей энергией принялась за изгнание бесов антисемитизма из руководящего состава партии. Насколько она преуспела в этой задаче – другой вопрос, ибо антисемитизм отличается крайней живучестью...
В главе, озаглавленной "Антисемитизм, заметенный под ковер", Рено Дели пишет:
В отличие от своего отца, Марин Ле Пен не проявляет ни малейших признаков антисемитизма, этого беса, который продолжает копошиться в подвалах национализма со времени его возникновения. Марин отказывается жевать приевшуюся жвачку, которую жуют по сей день соратники ее отца из поколения основателей "Национального фронта", возлагающие на евреев вину за все их поражения – от режима Виши до Индокитая и Алжира. Взяв в свои руки бразды правления партией, Марин Ле Пен очень быстро заявила о своей решимости расстаться с этим прошлым, даже если речь идет, так сказать, о "покраске фасада"...
Так, 3 февраля 2011 года Марин Ле Пен в заявлении для печати отметила: "Все знают, что произошло в концлагерях и какие там царили условия. То, что там произошло, это варварство в самом жутком его проявлении, и прошу мне верить, когда я говорю, что это варварство навсегда сохранилось в моей памяти.
Слова Марин Ле Пен, уточняет автор книги, отнюдь не означают, что с антисемитизмом покончено и среди тех "рядовых французов", которые отдают свои голоса за кандидатов "Национального фронта". Так, по данным серьезного опроса общественного мнения, более 50 процентов избирателей этой партии считают, что "среди сотрудников средств массовой информации слишком много евреев", и примерно такой же процент опрошенных не согласился бы отдать свой голос за еврея, баллотирующегося на пост президента Франции.
"Марин Ле Пен, – пишет Рено Дели, – решила раз и навсегда вычеркнуть антисемитизм из своего политического резюме".
Подтверждением этого крутого поворота среди руководящих кадров "Национального фронта" может служить хотя бы тот факт, что главой кампании Марин Ле Пен на предстоящих президентских выборах является 29-летний Давид Рашлин, мэр города Фрежюс на Лазурном берегу, дед и бабушка которого были евреями, эмигрировавшими во Францию из Украины, а спутником жизни Марин с 2009 года является Луи Аллио, еврей по материнской линии.
Марин Ле Пен столь же усердно борется с гомофобами, которых в рядах "Национального фронта" не меньше, чем антисемитов. Вице-президентом "Национального фронта" и правой рукой Марин Ле Пен является уже упомянутый Флориан Филиппо, гей, который в 2014 году сказал: "Я гей и не вижу причин делать из этого проблему. Я – человек, живущий в 21-м веке".
Антиисламская, антиарабская линия остается доминирующим фактом политической программы "Национального фронта"
Но Марин Ле Пен, которая избавилась от позорной ноши антисемитизма и гомофобии, – напоминает Рено Дели, – является продолжательницей политической линии своего отца во всем, что касается отношения к исламу. Здесь ей, разумеется, играют на руку террористические акты, совершаемые приверженцами джихада, колоссальные трудности адаптации к жизни в современном светском обществе молодых арабов, живущих в пригородах Парижа, Марселя и других крупных городов. Короче, антиисламская, антиарабская линия остается доминирующим фактом политической программы "Национального фронта" во главе с Марин Ле Пен.
В своей книге Рено Дели выносит за скобки попытки прогнозирования тех перемен, которые наступили бы во Франции и в Европе в случае победы Марин Ле Пен на президентских выборах. Перемены эти можно логически вывести из целого ряда пунктов программы "Национального фронта". Здесь и обещание референдума на предмет выхода Франции из Евросоюза (то есть шаг, аналогичный Брекзиту), выход из Шенгенского пространства и, возможно, из еврозоны, введение высоких пошлин на импорт товаров иностранного производства и целый ряд мер, отвечающих модели национального изоляционизма.
Марин Ле Пен, принятая в Кремле Владимиром Путиным ровно за месяц до первого тура выборов во Франции, благосклонно отзывается о политике Путина, включая и вторжение российской армии в Украину. Перечень можно продолжить, но ограничимся уже сказанным, напомнив лишь, что на поле "Национального фронта" играет еще один сильный и перспективный игрок, а именно племянница Марин и внучка Жана-Мари, двадцатисемилетняя Марион Марешаль-Ле Пен, значительно более радикальная, чем Марин. По мнению Рено Дели, в недалеком будущем она вытеснит свою тетю с поста президента, избавится от ненавистного ей Флориана Филиппо, возглавит "Национальный фронт" и возродит политику своего деда.
Вот что пишет автор книги "Истинное лицо Марин Ле Пен" об этом "семейном подряде":
Жрица храма "Национального фронта", обладательница фирменной марки "Ле Пен", Марин Ле Пен сидит у кассы своего семейного предприятия и наращивает прибыль. Марин по сути продолжает дело своего отца, обрушивая удары на политическую систему – в надежде добиться, наконец, признания со стороны все той же системы. <…> Франции грозит землетрясение.
Рено Дели – далеко не единственный, кто допускает победу Марин Ле Пен на предстоящих президентских выборах, – заканчивает книгу примечательной цитатой из романа Джузеппе Томази ди Лампедуза "Леопард": "Мы были львами и леопардами, а нам на смену придут шакалы и гиены".
Но закончу я все-таки другой цитатой – из пьесы испанского драматурга 17-го века Педро Кальдерона де Ла Барка, перекочевавшей во французский язык и ставшей здесь пословицей: "Худший исход дела вовсе не обязателен".
Цветение Розы мира
06 апреля 2017
Симфонию "Мастер и Маргарита" композитор Александр Сойников писал около тридцати лет – от первого варианта осталось не более пяти минут звучания. Мировая премьера симфонии состоялась в начале марта в Ульяновске (так совпало: в городе есть приличный оркестр, знакомый дирижер, к тому же в это время здесь проходил международный музыкальный фестиваль "Мир, эпоха, имена"). Более двадцати лет назад покинув Россию, Сойников живет в Германии, ведет уединенный образ жизни, композиторской поденщиной не занимается, пишет серьезную музыку в расчете на то, что она будет востребована потомками. В свои 70 лет он автор множества балетов, оркестровых сюит, хоровых произведений, симфонических поэм, фантазий, песен. В последние годы им написаны такие значительные произведения, как симфоническая картина Via Dolorosa, поэма для дудука и струнного оркестра "Приношение Востоку", фантазия "Голгофа", монастырское действо для хора "Молитвослов". Самыми значительными своими произведениями он считает ораторию "Роза мира" и фантастическую симфонию-театр "Мастер и Маргарита". Это интервью было записано накануне премьеры "Мастера и Маргариты".
– Вы уехали в Германию в 1994 году, то есть вы застали оба путча начала 90-х годов. Вы интересовались тем, что в России было потом?
Власть меняется, а Россия остается
– Понимаете, я и уехал, и не уехал. Я никогда не собирался покидать родину даже на время. Жил в Петербурге, это мой родной и любимый город. В начале 90-х я создал музыкальный театр, это была моя мечта, потому что в то время я сочинял современные оперы, можно сказать, рок-оперы. Но мы попали в эпоху распада. Театр должен был гастролировать, чтобы окупаться, тогда этот вид деятельности разрешили. Театр просуществовал два года, сделал премьеру рок-оперы "Пришествие", но не выжил. Я сильно переживал и тяжело заболел. Моя жена, русская немка из Ферганы, вывезла меня в Германию, буквально спасая мою жизнь, потому что врачи ей сказали, что мне осталось чуть ли три месяца: были большие проблемы с сердцем, серьезный диагноз, я постоянно находился в больнице. Все это совпало с переменами в России. Разумеется, меня очень трогало все, что тогда происходило. Как русскому человеку, мне тяжело было смотреть, как все рушится.
– Как русскому человеку или как советскому?
– В первую очередь как русскому: власть меняется, а Россия остается. Так вот, меня в полубессознательном состоянии перевезли в Германию, там я поправился, но моя жизнь осталась в Петербурге: там у меня квартира, мама до сих пор жива, есть сестра, поэтому я живу на две страны. Но больше все-таки в Германии: там, в горной деревушке Пфальцервальда, мне спокойнее, там сочинять музыку удобнее. Но творческая жизнь при этом проходит в основном в России. Хотя у меня есть концерты в Европе, в частности, премьера балета "Распутин" состоялась в лондонском "Ковент-Гардене", да и в советское время мои балеты путешествовали по разным странам (в основном в исполнении Театра хореографических миниатюр), но, безусловно, сегодня больше всего концертов и встреч со зрителями – в России.
– Это может показаться странным, ведь музыка универсальна, она воспринимается непосредственно, в отличие от литературы, требующей знания языка, поэтому смена страны и языковой среды может радикально сказаться на творческой судьбе писателя и поэта, а музыка таких препятствий вроде бы не создает…
– Тут все индивидуально. Многие композиторы уезжали за границу, чтобы писать музыку. Чайковский сочинял в Италии, например. Может быть, природа другой страны давала новые импульсы, не знаю. Что касается меня… Когда я приехал в Германию, то по разным причинам перестал сочинять. Придя в себя после болезни, написал только "Розу мира", потому что до этого как раз познакомился с книгой Даниила Андреева, которая вывела мена на другой уровень сознания. Я считаю эту ораторию своим основным произведением, хотя до этого написал много музыки. (Позже я познакомился с вдовой Даниила Андреева, подружился с ней и близко с ней общался до самой ее гибели.) Но после "Розы мира" я не писал больше десяти лет. Вообще! С одной стороны, меня, видимо, ранил переезд: я человек лабильный, глубоко все воспринимаю. С другой стороны, "Роза мира" повела меня в другую сторону, и я задумался: а может, и не нужно больше заниматься музыкой, а следует уйти в духовное развитие? Я начал посещать монастыри, ездил в Израиль, в Палестину, жил в монастырях. В общем, начал жить другой жизнью. И только с 2007 года стал возвращаться к музыке. Фантазию для оркестра "Голгофа" я написал после первого посещения Иерусалима, когда прошел по Via Dolorosa, крестному пути Христа.
– Можно ли сказать, что в Советском Союзе вы были успешным, востребованным композитором?
После многолетнего периода молчания я начал писать духовно-религиозную музыку и хочу, чтобы она звучала
– Наверное, можно, потому что я много писал для театра, и это приносило какие-то деньги и даже известность, к которой я, впрочем, не стремился. Мне предлагали писать музыку к фильмам, но я этого избегал, потому что мне это мешало: главным для меня была серьезная музыка, я писал ее параллельно с музыкой для театра, хотя мои серьезные вещи редко исполнялись.
– Подобным образом художники пишут картины для салона, то есть для денег, и для себя, в расчете не на сегодняшний день, а на "потом".
– Я всегда думаю о "потом". В последние годы мне особенно важно работать на "потом" – в надежде, что моя музыка будет нужна людям. Конечно, каждый композитор хочет при жизни услышать то, что он пишет, и я тоже. После многолетнего периода молчания я начал писать духовно-религиозную музыку и хочу, чтобы она звучала. Но у меня нет особых возможностей для ее продвижения, поэтому я думаю так: если кому-то будет нужно, ее будут исполнять. Так и происходит: 11 марта – премьера "Мастера и Маргариты" в Ульяновске, 17 марта – премьера "Розы мира" в Большом зале консерватории в Москве. Как я уже говорил, я общался с Аллой Александровной Андреевой, вдовой великого русского поэта-мистика, философа и писателя Даниила Андреева, и она тоже была женщиной мистической. Когда она услышала "Розу мира", она сказала: "Александр, эта музыка обязательно должна быть исполнена в Москве, потому что это должно повлиять на всю жизнь в России". Я понимал, что это сложно, и хотел, чтобы это было исполнение высокого класса. Так и случилось! Партитуру показали дирижеру Владимиру Федосееву, он сказал: "Я буду это играть". Вот таким образом выполняется "задание" Аллы Андреевой.
– В этом можно увидеть мистический акт, но, с другой стороны, обидно, что исполнение достойнейшей музыки зависит от какого-то случая. Неужели тут нет никакой системы?
– Нет, и никогда не было. Баха сто лет никто не исполнял. Последние симфонии Шуберта валялись на чердаке, пока их кто-то случаем не обнаружил. И так было всегда. Даже у Иоганна Штрауса, который, казалось бы, нравится всем, были свои проблемы.
– В России есть невероятно интересные композиторы, которых мы мало слышим и знаем. Например, в конце 1980-х годов тогдашний главный дирижер Ульяновского симфонического оркестра Николай Алексеев исполнил несколько произведений питерского композитора Александра Смелкова, сказав, что тот будет классиком при жизни…
– Я с ним учился. Очень интересный композитор и человек, замечательный шахматист, поэт хороший…
– Консерватории ежегодно выпускают обойму композиторов, но какова их дальнейшая судьба? Можете ли вы назвать несколько больших композиторов, которых мы не знаем или знаем мало, но которых следует знать?
– Да тот же Смелков. Замечательный композитор Валерий Гаврилин мало исполняется в России, а за рубежом его почти не знают… Я мало с кем контактирую, и мне трудно ответить на ваш вопрос, но из тех, с кем я учился, могу назвать талантливого Сергея Белимова, который потом уехал во Францию (его уже нет в живых). Много ребят уехало по разным причинам и как-то потерялись: на Западе пробиться, получить исполнение очень сложно, намного сложнее, чем в России. Там своих хватает. В союзе композиторов Германии – больше тысячи человек, каждый из которых мечтает, чтобы его музыку исполняли.
– Есть ли что-то общее у композиторов питерской школы, к которым вы относитесь? Мне показалось, что их объединяет как раз эта театральность, визуальность мышления.
– Наверное. Питерская культура всегда была особенной, Серебряный век – это Питер, композиторская школа здесь тоже особая: композиторы Слонимский, Тищенко несли в себе что-то специфически питерское. Я учился у Александра Мнацаканяна, а он был учеником Шостаковича, и поскольку Шостакович был гений, он влиял на своих учеников (и не только), все они несли в себе зерно его индивидуальности. Я изначально пытался воплотить в своих произведениях разные стили. В ХХ веке все стили, которые возникли за последние пятьсот лет, смешались, мы ими сейчас пользуемся, как красками на палитре. Российская композиторская школа – питерская, московская, – может быть, лучшая в мире, неслучайно многие композиторы, которые уехали из страны, создали свои школы, опираясь на общую традицию. В Германии же превалирует некая "математическая" школа, соответствующая немецкому духу и немецким мозгам, она мне не близка, я от них очень отличаюсь.
– А мне показалось, что вы по звучанию – очень европейский композитор.
Я был крещен в православие еще ребенком, но вспомнил об этом, когда прочитал "Розу мира"
– Наверное. Хотя… Еще в консерватории я увлекся фольклором, ездил в фольклорные экспедиции, мне очень нравился русский оркестр, я сам играл на домре и балалайке и в первые годы после консерватории отошел от симфонической музыки (хотя я заканчивал консерваторию с балетом "Антигона" для большого симфонического оркестра), писал только для русского оркестра. У меня есть целая серия сюит по русским народным сказкам. Но я пытался подойти к оркестру народных инструментов нетрадиционно, искал новые краски, напридумывал бог знает что, и кульминацией стал балет "Святки", целиком построенный на русском оркестре и фольклорных записях.
– А где сейчас все эти произведения – балет "Антигона", рок-опера "Пришествие"? Они живы?
– Нет, все ушло в небытие. И теперь мне это даже неинтересно. Это прошедший этап. До моего "молчания", кроме "Розы мира", я написал еще несколько мелодий, которые мне дороги. Я мелодист по природе, песни тоже писал. Мне говорили: будешь песенником – будешь жить хорошо, но меня к этому не очень тянуло.
– Есть ли у вас в Германии профессиональная среда, или ваше уединение – все, что нужно для работы? Что в таком случае вас мотивирует?
– Мне достаточно уединения и молитвы. Я был крещен в православие еще ребенком, но вспомнил об этом, когда прочитал "Розу мира", и двигаюсь в этом направлении. Часто бываю в Печерском монастыре. Меня это питает. Евангелие читаю каждый день. Одно из моих последних сочинений – "Молитвослов", премьера состоялась в 2014 году в Санкт-Петербурге. Одна из его частей написана по молитвам оптинских старцев.
– Можно ли считать, что ваши "Роза мира" и "Мастер и Маргарита", которые вы считает для себя основополагающими, – это программные произведения, то есть устанавливающие некие соответствия между литературными и музыкальными образами?
"Любите врагов ваших", "возлюби ближнего" – для меня это не пустые слова
– Да, конечно. У меня такая способность: когда я сочиняю музыку, я ее вижу. И это у меня было всегда, только не всегда это удавалось реализовать. Вот и "Мастера и Маргариту" я увидел в трех пространствах. Воланд (фортепиано) у меня, естественно, внизу, Иешуа (орган) – наверху, а Мастер (альт) – это наше пространство, земля, где мы живем, оркестр – человечество. Вот это визуальное взаимодействие, противостояние между добром и злом, Христом и дьяволом, – это важно. "Роза мира" – это мистерия, я увидел ее в каких-то космических масштабах, может быть, когда-нибудь это тоже удастся осуществить. Это не то же, что у Скрябина, не только цветовая палитра, хотя и она имеет значение, это – все, включая движение, свет.
– Какая для вас главная идея в "Розе мира"?
– Единение людей, братство, любовь. Когда я вернулся к Евангелию и попытался жить по-настоящему, я понял – так и должно. "Любите врагов ваших", "возлюби ближнего" – для меня это не пустые слова, это то, кем я пытаюсь быть, хотя, наверное, не всегда получается.
– Современная Россия, похоже, далека от этих принципов, особенно "любите врагов ваших" – в России опять считают, что страна "в кольце врагов", и их почему-то становится все больше…
– Меня тоже это беспокоит. Но это некие этапы, которые проходит человечество. Я периодически живу в Европе, не только в Германии, и вижу: очевидно, такова общая тенденция. Маятник, качнувшись к свету, возвращается обратно. Парадокс: людям надоедает быть хорошими. Проблема добра и зла звучит и в симфонии "Мастер и Маргарита". В конце ее Воланд аккомпанирует теме любви, теме Христа. Любовь скрепляет добро и зло. Таково многообразие жизни. Вообще, иногда я думаю, что человек приходит на землю, чтобы страдать, – так воспитывается и расширяется дух, и если не будет постоянной борьбы добра со злом, бытие остановится.
– Если, как вы говорите, людям в какой-то момент истории надоедает быть добрыми, то определяется ли отказ от добра тем, кто в данный момент является "национальным лидером"?
Кто такие грешники? Чем дольше живу, тем меньше это понимаю
– Иногда мне кажется, в этом есть какой-то великий божественный замысел для нашего материального мира. Великие православные святые говорят, что молиться нужно за всех, любить грешников. А кто такие грешники? Чем дольше живу, тем меньше это понимаю. Каждый человек одновременно живет и в добре, и в зле: в каждую минуту он для кого-то добрый, для кого-то – злой. Все так сложно. Поэтому обвинять кого-то в том, что наступил "плохой" период, я бы не стал. Наверное, это колебание маятника, это движение жизни необходимо, потому что уготовано.
– Любой рационалист в этом месте сразу же спросит: зачем автору замысла нужно, чтобы люди отказывались от добра и всей толпой шли во тьму? Кому от этого лучше?
– Алла Александровна Андреева была талантливым художником, она ослепла в один день и очень страдала от этого. А на Псковском озере есть остров Залита, где жил удивительный старец Николай, еще в советское время к нему приезжали люди со всей страны. Будучи православной верующей, она поехала к этому старцу за помощью. Она мне рассказывала: "Приехала, там толпа народу, он – на амвоне церквушки. Потом чувствую: он идет ко мне сквозь толпу. Ну что, говорит, матушка? Я ему: вот, батюшка, ослепла. А он: и слава Богу. Когда он это сказал, я поняла, что это навсегда, и как-то мне сразу легко стало". К чему я это? Я для себя кое-какие стишки пишу, чтобы что-то понять. Вот на эту тему:
Я пришел к старику, что на острове жил.
"Есть ли смысл бытия?" – у него я спросил.
Но старик улыбнулся и тихо сказал:
"Ты вопросом своим мой ответ отобрал".
"Но тогда почему на земле столько зла?
Для того, чтоб любовь появиться смогла?"
Но заплакал старик и склонился без сил:
"Ты вопросом своим мне ответ возвратил".
– В одном из интервью вы процитировали немецкого философа-мистика Рудольфа Штайнера, который утверждал, что в перспективе Россия даст новое дыхание европейской цивилизации. Об этом любят говорить "русские патриоты", которые убеждены, что Россия понесет свет духовности всему миру. Когда говорят: "Мы русские, мы самые крутые, мы научим всех, как жить", – это национализм, злокачественное мессианство. Чтобы это понять, достаточно посмотреть вокруг: авторитаризм с элементами тоталитаризма, апатия, разрыв социальных связей и "атомизация" общества, безразличие… Недавно в Перми женщину с инсультом три часа возили в автобусе, никто ей не помог, думали, пьяная. Где здесь хоть намек на духовность, идущую из России?
Даниил Андреев писал, что русский человек может упасть ниже всех, но и подняться выше всех. Чем больше колебаний, обертонов, тем звук сочнее. Вот русская душа – она самая сочная
– В последнее время я стараюсь смотреть на жизнь не сиюминутно и даже не в масштабе столетия, а глобально, в размере больших цивилизационных этапов. В этом смысле я и процитировал Штайнера. У него есть своя теория о том, что есть несколько "сверхнаций", которые имеют свою душу: есть европейская душа, а есть отличная от нее русская душа, и он к субстанции русской души относился с благоговением, считая, что она божественна. Даниил Андреев писал, что русский человек может упасть ниже всех, но и подняться выше всех. Чем больше колебаний, обертонов, тем звук сочнее. Вот русская душа – она самая сочная. Видимо, Штайнер (а вместе с ним и другие философы) ощущал эту "обертоновость", возможность вобрать в себя всё в диапазоне от низости падения до высот духа. Когда эта высота будет необходима, русский человек туда придет. В Европе много замечательных людей разных национальностей, я с ними много общался, но души такого масштаба и объема, как русская, я не встречал. На что и уповаю. Европа начинала с мрачного средневековья, а теперь? И Россия еще скажет свое слово.
– В вашей биографии есть любопытный факт: после окончания Ленинградской консерватории вы преподавали в музыкальном училище в Пскове, а потом даже в поселковой музыкальной школе в Гатчинском районе Ленинградской области. После отделения композиции консерватории в музыкальную школу – как такое возможно?
– Я вообще самоучка. Мой отец, военный врач, служил на Черном море, потом на Дальнем Востоке – там, в Совгавани, в тайге, мы провели десять лет. Там я научился играть на маленьком трофейном аккордеоне, потом отца перевели в Балтийск – на другой конец страны. Когда я понял, что музыка дело серьезное, закончил Калининградское музыкальное училище по классу аккордеона, потом освоил и фортепиано. По уровню подготовки я тогда еще не был готов к консерватории, потому что рос на задворках империи, а вот Смелков, Белимов, с которыми мы потом учились, – они все жили в Ленинграде, с детства получили мощное образование, у меня этого не было. (С другой стороны, я сохранил индивидуальность: делаю что хочу и никогда не шел в русле каких-то направлений и стилей.) Поэтому я сначала поступил в Ленинградский институт культуры, и на третьем курсе, почувствовав, что готов, поступил в консерваторию, и последний год учился и там, и там. Но в институте сказали: ты должен отработать. Поэтому я поехал в Псков, где тогда жили родители. По окончании консерватории вернулся в Гатчину, в которой родился: во мне началось какое-то брожение, уже тогда захотелось уединения. Поэтому я выбрал музыкальную школу. Я знаю, что я странный человек, но – захотелось дать простым ребятам то, что знаю сам. Мне нравилось общаться с детьми, среди них попадались талантливые: мы занимались композицией, я даже целый учебник написал по теории (он и сейчас есть, только не издан). Лет пять, наверное, я там проработал до переезда в Питер. В то время меня стали много привлекать к работе в театре, потому что моя музыка – мелодичная, не "абстрактная", я всегда писал сердцем, и режиссерам это нравилось. Днем я писал для театра, ночью для себя, поэтому педагогику пришлось оставить.
– В последнее время ежегодный музыкальный фестиваль в Ульяновске, который всегда назывался "ленинским", принято к чему-то приурочивать: к юбилею Гончарова, Карамзина, Великой Победы. Очередной фестиваль посвящен столетию революции, которую теперь называют Великой Российской. Как вам такая идея – приурочить музыку к политике и истории?
– Мы живем в эпоху перемен, все наслоилось. Я жил при советской власти, потом она закончилась, наступил капитализм. Я изучал период распада Римской империи, и мне кажется, что переход в новое состояние человечества всегда так происходит: одно накладывается на другое, соединяется, смешивается. Я это воспринимаю как факт, мне как музыканту и композитору это не мешает.