Это ласковое слово"Ла Скала"

Июнь 1963 года. Идет прослушивание в Большом зале Московской консерватории. Отборочную комиссию возглавляла солистка Большого театра Ирина Архипова. Выступления претендентов на стажировку обсуждали долго. Меня утвердили.

Через много лет, на конкурсе имени Глинки, проходившем в тот год в Баку, Ирина Константиновна призналась мне:

- А знаете, я была против вашей поездки в Италию.

Проглотил сюрприз. Даже не стал у нее спрашивать - почему. Не дорос? Или неважно тогда спел? Не так выглядел? Дело прошлое. С подчеркнутой вежливостью сказал:

- Наверное, вы были правы, Ирина Константиновна. Мне надо было поехать на стажировку в Америку... К Фрэнку Синатре.

Стажировка по длительности была рассчитана на один театральный сезон театра "Ла Скала" - около шести месяцев. Но поскольку у итальянцев то и дело празднуют дни многочисленных святых, да еще случались какие-то забастовки, то перерывов в занятиях было достаточно.

После приезда нам дали отдохнуть один день, а потом устроили встречу в кафе, расположенном на первом этаже театра. Там мы познакомились с директором, синьором Антонио Гирингелли. Для меня было полной неожиданностью, что у синьора директора была своя обувная фабрика и что за работу в театре он не получал ни лиры. Наоборот, в трудные времена (и у "Ла Скала" такое бывает) помогал ему из своих средств.

После прослушивания Гирингелли сказал:

- Слава богу, наконец-то прислали молодые голоса, с которыми можно поработать. А то посылают к нам "стариков", попевших как следует.

Стипендия для Фигаро

ДЛЯ ЗАНЯТИЙ я сам выбрал оперу "Севильский цирюльник". Я приехал в Милан с уже готовой партией Фигаро, так что в прямом смысле мне незачем было ее разучивать, но оказалось, что посидеть над ней предстоит основательно.

Мне предстояло теперь "открыть" все купюры, и моя партия увеличилась минут на тридцать. Так что работы хватало: с десяти до одиннадцати занятия по постановке голоса с Барра, потом шлифовка партии с маэстро Пьяцца...

Возможно, мне не поверят, но после двух месяцев пребывания в Милане я собрался было уезжать - не мог справиться с тоской. Причина такого настроения была в том, что в нашей группе мы поначалу не могли найти общего языка: все мы были разные. Да еще свою роль сыграло то, что я приехал в Милан уже очень популярным у нас в стране певцом. Мне постоянно звонили из Москвы из разных газет, с радио, с Центрального телевидения, просили дать по телефону интервью, ответить на те или иные вопросы...

Естественно, ребятам не могло нравиться такое внимание ко мне, их это задевало. Потом понемногу все наладилось: мы стали держаться земляческими группками - киевляне Соловьяненко и Кондратюк, мы с Володей Атлантовым, москвичи-бакинцы, и лишь один Янис Забер, сдержанный, немногословный прибалт, был сам по себе.

Мы получали стипендию от "Ла Скала" - сто десять тысяч лир (тогдашние рублей сто пятьдесят). Соответственно платили в Москве и итальянским танцовщицам, приехавшим стажироваться в Большом. Деньги были для нас небольшие. На одной из встреч с Гирингелли (а встречались мы обычно в траттории "Верди") мы попросили прибавить нам стипендию. Гирингелли сочувствовал нашей бедности:

- Ragazzi (ребята), я готов хоть сейчас... Но мы связаны с Большим театром, как в зеркале со своим отражением. Если мы прибавим, должна прибавить и Москва.

Он понимал, что Москва прибавлять не будет, и потому незаметно переводил щепетильный разговор на тему своих кумиров. На скромность содержания жаловались не только мы, но и итальянские балерины в Москве. Правда, им у нас нечего было покупать, да и ели они немного. У нас же в Милане было столько соблазнов, одни пластинки чего стоили.

Сладкоголосый бамбино и партизаны

У МЕНЯ был любимый магазин пластинок, где меня уже знали. Продавщица сразу выкладывала веером новые записи, и я "налегал" на любимых мною Марио Ланца, Джильи, Ди Стефано, Гобби, Бекки... Я привез с собой из Италии огромное количество пластинок.

В Милане состоялось наше знакомство с Робертино Лоретти. Он тогда только-только прославился после фестиваля в Сан-Ремо, а до этого, когда Робертино был сладкоголосым бамбино, его в Италии мало знали. "Раскрутили" его в Европе, в Швеции, но особенно популярен он был у нас.

Робертино оказался симпатичным парнем, чуть моложе нас. Его первым вопросом, с которым он обратился почему-то ко мне, было:

- У вас в Союзе выпускается много моих пластинок, а почему мне не платят?

Я стал плести ему что-то про политику, про авторские права: дескать, вы не платите нам, а мы - вам. Зато популярность у тебя, Роберто, в нашей стране бешеная. Ты, говорю, лучше подпиши нам пару своих снимков, а то не поверят, что мы с тобой знакомы.

Он не поленился, вытащил целую пачку фотографий - штук пятьдесят. И начал штамповать автографы: "Отдай поклонникам моим, кого знаешь, и привет от меня передавай".

Круг наших друзей постепенно расширялся. В наследство от прежних стажеров мы получили знакомство с бывшими итальянскими партизанами. Итальянские партизаны, ветераны Второй мировой и просто коммунисты часто собирались. На такие посиделки они приглашали и нас. За столом мы пели наши и их песни.

Там я впервые услышал в роковом стиле известную прощальную партизанскую песню "Белла, чао" и выучил ее. От партизан я услышал и песню "Примавера росса" ("Красная весна"). Меня удивило, что ее мелодия нота в ноту совпадала с нашей "Катюшей", написанной Матвеем Блантером. Композитор написал ее в то время, когда у нас не могло быть контактов с итальянскими партизанами. Как мелодия нашей песни совпала с их песней? Вероятнее всего, итальянцы услышали ее от кого-то из наших бойцов, кто попал в плен к немцам и бежал из лагерей, а потом примкнул к партизанам. На запомнившуюся и полюбившуюся им мелодию они написали свои слова. Партизанская песня быстро распространилась и стала почти народной.

Мимо Чаплина к балкону Джульетты

В НАГРАДУ за наше усердие нам за счет "Ла Скала" полагались поездки по городам Италии. Мы выбрали маршрут Генуя - Венеция - Верона.

Возникла из-за горизонта Венеция и оказалась совсем не такой, какой мы ее себе представляли, - настоящая Венеция неожиданна... Забрались в гондолу и завопили от восторга "Из-за острова на стрежень". Итальянцев пением не удивишь - все гондольеры поют. Но такого, чтобы сразу в пять молодых зычных голосов, они не слышали.

Аукнулось, похоже, на Канале Гранде, а может, и на самой площади Святого Марка - голуби шарахнулись ввысь. Нам аплодировали с соседних гондол.

Ребята пошли знакомиться с Чарли Чаплином. Это была их инициатива, сам великий артист даже не слыхал о советских певцах, стажировавшихся в Милане. Но был он человек вежливый, хорошо относился к нашей стране, потому и не мог отказать в просьбе. Мы с Володей Атлантовым постеснялись пойти к Чаплину - зачем старика беспокоить? Чем мы ему интересны? Пошли распить бутылочку кьянти, подышать Венецией.

В Вероне нам показали балкончик Джульетты. Мы спросили: "Неужели это действительно ее балкончик? Разве это не легенда? Разве Шекспир не выдумал всю эту историю?" На нас посмотрели, как на деревенских простачков. Но сомнение осталось - уж очень это смахивало на декорацию, которую пытались выдать за действительное место событий, описанных великим англичанином.

Много позже, когда я участвовал в съемках фильма о Низами, мы в тогдашнем Кировабаде построили декорацию - домик, в котором якобы жил этот средневековый азербайджанский поэт и мыслитель. Съемки закончились, а домик стоит до сих пор, и считается теперь, что именно в нем и жил Низами. Вторичная мифологизация...

Но выступить на сцене нам не дали - из Москвы пришло известие, что итальянским балеринам-стажеркам не дали выступить на сцене Большого театра. В чем там была причина, я не знаю, но "Ла Скала" предприняла своего рода демарш по отношению к нам.

Драка пианиста и титана

ВТОРОЙ срок стажировки ничем не отличался от первого, только теперь я стал готовить партию Скарпиа в "Тоске" Пуччини. Но занятия уже тяготили - мне стало неинтересно, стала надоедать рутина.

Чтобы как-то развлечься, ходили с Володей Атлантовым смотреть фильмы ужасов, которых в нашей стране тогда не было. Развлекались и тем, что ходили в бары и ресторанчики - поражали итальянцев умением пить русскую водку. Заходишь в такой ресторанчик, там сидят люди, играют в карты, смотрят телевизор. И при этом тянут свое вино или одну рюмку водки, в которую еще накидают льда, цедят весь вечер.

Мы подходили к стойке, заказывали по фужеру водки. Внимание сидящих за столиками обращалось на нас. Мы спокойно выпивали содержимое фужеров. Потом заказывали по второму... Итальянцы замирали - что будут эти ребята делать дальше... А дальше были аплодисменты в наш адрес: "О, руссо!" Получив свое, мы уходили веселые и удовлетворенные. Словом, развлекались.

Но однажды мы с Володей Атлантовым так развлеклись, что привлекли к себе внимание соответствующих наших "компетентных органов".

Наш знакомый коммунист-миллионер с виллой и реками, полными вина, в очередной раз угостил нас кьянти из собственного подвала. Мы пили его и раньше, и все было нормально - его вино было очень хорошее. А тут попалось какое-то забористое. Бокал, другой, пятый, десятый... Мы с Володей не запомнили, что с нами было дальше. Помню только, что мы решили помериться силой. Я сказал, что сильнее, потому что я - пианист. Атлантов сказал, что сильнее он, потому что у него фамилия такая, - вроде бы как сын мифологического титана.

Начали возиться и так раззадорились, что я разбил ему очки и поставил синяк под глазом, а он разбил мне губу. Утомившись, мы устроили себе мертвый час. Поспали и вышли к ужину уже отдохнувшими - только Володя с подбитым глазом, а я с разбитой губой. Хозяева у нас спрашивают: "Что случилось?" А мы и сами хотели бы узнать, что с нами случилось и кто из нас оказался сильнее.

На следующий день приехал "наш человек" из посольства. Он посмотрел на мою губу и с грустью спросил:

- Значит, правда? Драку устроили?

Я на дыбы:

- Какая драка? Просто мы решили силой помериться. Ну, не рассчитали свои силы. Вино оказалось какое-то странное...

Посольский насторожился.

- Может, вам чего-нибудь подмешали? А то с чего бы вы задурили? Наркотик, может?

- Да кому мы нужны? - прекратил я этот дурацкий разговор. - Что мы - политики? Шпионы?

В общем, кто-то нас плотно "опекал".

"Стукнули" на меня и за то, что я познакомился с балериной Анной Прина, которая стажировалась у нас в Большом, а потом вернулась в Милан. Она неплохо говорила по-русски, мы часто встречались, нам было о чем поговорить. Наши платонические отношения нельзя было назвать настоящим романом, но меня вскоре пригласили для "душеспасительной" беседы. Я возмутился:

- Нам что, с ней и дружить нельзя?

- Лучше не стоит...

Русская нота в итальянской опере

ВЫСТУПИТЬ на главной сцене "Ла Скала" нам так и не удалось. Только 1 апреля 1965 года дали возможность выступить с концертом на малой сцене театра - в "ла Пикколо Скала". В нашей программе был в основном русский репертуар. Я спел среди других песен и "Вдоль по Питерской". Зал был полон, принимали нас замечательно. На русской ноте под крики итальянского "браво" и закончилась моя итальянская эпопея. Прощай, Италия!

Начальству в Министерстве культуры не нравилось, что я исполняю партию Фигаро и Скарпиа в разных театрах страны на итальянском языке. Меня вызвал к себе руководитель Управления музыкальных учреждений Завен Гевондович Вартанян.

Завен Гевондович решил пожурить меня за то, что я пою по-итальянски. При этом ссылался на письма, которые они получали, где были жалобы:

- Трудящиеся не могут понять, о чем ты поешь.

- Зачем же вы меня посылали в Италию? Я учился у педагогов мирового класса, и они остались мною довольны. Я выучил оперные партии на том языке, на котором они написаны. Что же мне теперь переделать все на русский?

- Переделывать - не переделывать. Но что-то делать надо.

- Ничего не надо делать, Завен Гевондович. Либретто читать надо, то есть делать то, что делают за границей, когда слушают нашу оперу на чужом для них русском языке. Вы можете себе представить "Бориса Годунова" на французском? А песню "Вдоль по Питерской" на английском?

- Нет.

- Потому-то во всем мире и ставят русские оперы на русском языке. Со временем и у нас придут к тому, чтобы оперы исполнять на языке оригинала. В этом и состоит одна из задач искусства.

- Ну, дорогой! Какие задачи у искусства - не нам с тобой судить.

И Вартанян многозначительно указал пальцем в потолок...