На тайне Катыни поставлен крест: Но не на нашей вине перед поляками

НА ПРОШЛОЙ неделе в Катынском лесу под Смоленском открыт мемориал на месте захоронения польских офицеров, расстрелянных в 1940 году. Мы видели на телеэкране, как прибывший поезд привез пожилых гостей. Вот они идут по перрону с печальными и просветленными лицами. Большинство прибыло к нам впервые, получив, наконец, счастливую возможность поклониться близким, тем молодым мужчинам, что тысячами лежат под соснами на смоленской земле - чьи-то отцы, женихи, мужья, братья. Могилы их более полувека были безвестны и безымянны. Поляки мечтают поставить здесь костел и поселить ксендза. Об истории этих захоронений «ОГ» не писала ни разу. Нашей газеты еще не было, когда десять лет назад в «Московских новостях» появились первые в СССР публикации о Катынской трагедии, стоившие тогдашнему главному редактору «МН» Егору Яковлеву и специальному корреспонденту Геннадию Жаворонкову серьезных неприятностей и двух правительственных наград Польской народной республики. Зато сегодня мы можем услышать из первых уст от наших коллег - Яковлева и Жаворонкова - подробности о подготовке тех знаменитых статей. - Как вам все-таки удалось вслух сказать то, что считалось страшной тайной, а именно, что 15 тысяч польских офицеров расстреляло НКВД? Почему газета взялась за такую тему, ведь КГБ был еще в полной силе? Е.Я. Вот потому и взялась. Начало всей этой истории, на мой взгляд, положили сами поляки. Увидев, что в России произошли несомненные сдвиги в сторону демократии, они вернулись к теме, которая была у них не менее запретна, чем у нас. В польской прессе появились публикации о гибели польских офицеров, оказавшихся у нас в плену, когда Красная Армия в 1939 году перешла через польскую границу навстречу германской армии. Мы у себя в редакции, как и полагается в таких случаях, заговорили о том, что версию надо или доказать, или опровергнуть. И на страницах «МН» появилась статья двух историков, где давалась экспозиция проблемы: кто в самом деле расстрелял польских офицеров - НКВД, как утверждало в 1943 году берлинское радио, или фашисты, как сообщало Совинформбюро? Последнюю версию подтвердила советская комиссия во главе с академиком Н. Бурденко. Однако обвинения, выдвинутые советской стороной, не нашли подтверждения в Нюрнбергском процессе и не были включены в приговор... Когда начинаешь плотно заниматься каким-то вопросом, волей или неволей принимаешь на себя, как будто притягиваешь или всасываешь, поток сведений. Совершенно случайно, возвращаясь на машине из Чехословакии, мы с женой заночевали в смоленской гостинице. Вечером спустились поужинать, и к нам за столик подсел молодой человек, оказавшийся оперативным работником местной Госбезопасности. Узнав, что я редактор «Московских новостей», он стал говорить, как его коробит, что на тех местах, где захоронено большое количество польских офицеров и не меньшее число наших людей, построены обкомовские дачи... Первый, кому я рассказал о Катыни, был Геннадий Жаворонков. Он поехал в Смоленск и привез материалы, которые еще не многое доказывали, но все же наши предположения укрепились. Г.Ж. Катынский лес я застал все еще обнесенным забором и колючей проволокой, а редких свидетелей, которые жили здесь с 30-х годов, опасливыми. Страх был союзником преступников. Тем не менее слухи о массовых расстрелах в Катынском лесу держались. Бывшая жительница района Козьи горы Зинаида Меркуленко рассказала мне, что сама в детстве в лес ходить боялась, хоть земляника там была, какой она после этого никогда не собирала. А старшие мальчики ходили и рассказывали, что машины привозили в лес людей, и там их расстреливали. Потом начальник областного Комитета госбезопасности Анатолий Шиверских покажет мне дело расстрелянного вслед за своими жертвами бывшего начальника УНКВД по Смоленской области Наседкина. На одном из допросов Наседкин назвал цифру: только за 37-й год по первой категории, то есть к расстрелу, были приговорены 4500 человек. А грузовики в Катынский лес шли уже с 35-го. Лично у меня тогда сомнения усилились... Да и не только у меня. Михаил Сергеевич тоже ведь не зря звонил... Е.Я. Да, такой звонок был. Позвонил Михаил Сергеевич и стал укорять руководство АПН, которое издавало «Московские новости». «Где факты? Да если бы у меня они были, я сам бы их опубликовал». Затем меня вызвал заведующий отделом пропаганды ЦК Вадим Медведев. Он долго и нудно воспитывал - мол, это все недоказательно, мы сеем слухи и т.д... Г.Ж. Зато после той публикации мы получили письмо от майора КГБ Олега Закирова. Он предложил познакомить меня с ветеранами НКВД. А как раз накануне начальник Смоленского управления КГБ Анатолий Шиверских уверял, что никаких ветеранов НКВД нет, все умерли, никто ничего не помнит. Уже потом, когда Закиров проведет меня по всем своим старикам, которые тогда были еще живы, я спрошу у него, что заставило его осмелиться пойти поперек начальства. Закирову было сорок с небольшим. Прошел Афганистан. «Меня, - сказал он, - уже тогда стало раздражать вранье». И еще его потрясло выступление Сахарова на съезде депутатов. Он увидел, что один человек может пойти против всего зала. Это так его поразило, что он написал нам это письмо. Словом, с его помощью нашлись свидетели. Иван Титков восьмидесяти трех лет, бывший личный шофер девяти (подряд) начальников НКВД. Он уверенно показал мне овражек в лесу - самое большое захоронение расстрелянных в 30-е годы. Много раз он ездил мимо овражка к госдаче и домикам отдыха чекистов. Иван Ноздрев, работник экономического и аналитического отделов управления, а позже - заведующий его архивом и председатель комиссии по реабилитации. Он назвал имя руководителя группы расстрела - Иван Стельмах. Туда подбирали «особо одаренных». Дворником, потом вахтером у Стельмаха работал Петр Климов. Он присутствовал при расстрелах и отмывал машины от крови. За каждую машину платили 5 рублей. Польских военнослужащих команда Стельмаха расстреливала весной 1940 года в Козьих горах. Ров был большой, тянулся до самого болотца, и там лежали штабелями присыпанные землей поляки. Их привозили в вагонах по железнодорожной ветке на станцию Гнездово. Слушать его было невыносимо. Через каждые пять минут он повторял: «Все, больше ничего не скажу, они еще живы. Убьют». «Они» действительно еще были живы и рассчитались с майором Закировым, уволив его из органов. Е.Я. Я тогда написал депутатский запрос председателю КГБ Крючкову и получил ответ - две страницы плотного текста на машинке. Заканчивалось письмо так: «Закиров О.З. характеризуется не с лучшей стороны. За систематическое нарушение норм партийной этики и клевету в адрес коммунистов коммунисты Управления сочли необходимым вынести ему партийное взыскание...» Подпись - В. Крючков. И еще об одной случайности, которая произошла в Польше. Группа народных депутатов СССР собралась на встречу с лидером «Солидарности» Лехом Валенсой. Приехали в Гданьск, идем по городу с депутатом Сергеем Станкевичем, он и говорит: «Я знаю, вы интересуетесь Катынью. Есть такой историк Наталья Лебедева, она недавно обнаружила все главные документы по Катыни». Не знаю, как дождался окончания программы, как долетел до Москвы. Главное, что долетел вовремя. Оказалось, что Лебедева на следующий день уходит в отпуск. Геннадий срочно выехал к ней. И они за полсуток подготовили весь материал. Вот это была бомба. Никакому опровержению такая публикация уже не подлежала. Г.Ж. Любопытно, что в ее основе совсем не секретные данные. В руки Натальи Лебедевой попали материалы из архива конвойных войск. И вот с этой неожиданной стороны оказалось возможным до конца проследить судьбу польских военнопленных. Кстати, если быть юридически точным, они - совсем не военнопленные. Когда в сентябре 1939 года Красная Армия перешла границу Польши, польский главнокомандующий маршал Эдвард Рыдзь-Смиглы успел отдать приказ - не считать Советский Союз воюющей стороной и Красной Армии сопротивления не оказывать. Тем не менее, по данным НКВД, в СССР оказалось 130242 пленных поляка. В марте 1940 года в Закопане и в Кракове состоялись совещания НКВД и РСХА (Гестапо), где обсуждались совместные действия в борьбе с польским Сопротивлением. Сталин испытывал особую неприязнь к командному составу польской армии. Он опасался тех, кто в будущем мог вступить в борьбу за возрождение своей страны. Только за один месяц 1939 года Германии были переданы 42492 человека. Многие офицеры польской армии, прежде всего еврейской национальности, просили не отправлять их в Германию, оставить в СССР, но их доводы сочли неосновательными. Часть военнослужащих, в основном мобилизованных с территории Западной Украины и Западной Белоруссии, была отпущена по домам, но остальные оставлены в лагерях. Из документов, найденных Натальей Лебедевой, следовало, что оттуда польских офицеров и генералов из Управления по делам военнопленных (УПВИ) по четко спланированной схеме передавали партиями в УНКВД. По документам всего было передано 14587 человек. Учетные дела на отправленных предписано было сжечь. (В каких-либо других лагерях они никогда более не появлялись. Из сводок конвойных войск следует, что в 1941 году в плен к немцам не попала ни одна партия интернированных в 1939 году поляков.) Когда в декабре 1941 года на аудиенции у Сталина генерал Андерс, формировавший польский корпус, спросил у Верховного главнокомандующего о судьбе тысяч польских офицеров, тот ответил: «Убежали». - «Куда?» - «Может, в Маньчжурию...» 15131 человек исчезли в никуда. Их обнаружили лишь в катынских могилах. Е.Я. После публикации на основе документов, найденных историком Натальей Лебедевой, последовало официальное признание советской стороной ответственности НКВД за катынское преступление. На братских могилах был поставлен католический крест в память о погибших. Через десять лет открыли Мемориал. Мы признали ответственность, но покаялись ли? Президент России не воспользовался случаем, не приехал на открытие Мемориала, он в этот день праздновал в Балтийске День военно-морского флота. * * * УЕДУТ гости, останутся цветы на постаменте, останутся на камне имена расстрелянных поляков. Они лежат в смоленской земле, а под ними 130 тысяч наших соотечественников, казненных тем же НКВД. Впрочем, точное число их неизвестно. Имен мы не знаем.

Об истории этих захоронений «ОГ» не писала ни разу. Нашей газеты еще не было, когда десять лет назад в «Московских новостях» появились первые в СССР публикации о Катынской трагедии, стоившие тогдашнему главному редактору «МН» Егору Яковлеву и специальному корреспонденту Геннадию Жаворонкову серьезных неприятностей и двух правительственных наград Польской народной республики. Зато сегодня мы можем услышать из первых уст от наших коллег - Яковлева и Жаворонкова - подробности о подготовке тех знаменитых статей.

- Как вам все-таки удалось вслух сказать то, что считалось страшной тайной, а именно, что 15 тысяч польских офицеров расстреляло НКВД? Почему газета взялась за такую тему, ведь КГБ был еще в полной силе?

Е.Я. Вот потому и взялась. Начало всей этой истории, на мой взгляд, положили сами поляки. Увидев, что в России произошли несомненные сдвиги в сторону демократии, они вернулись к теме, которая была у них не менее запретна, чем у нас. В польской прессе появились публикации о гибели польских офицеров, оказавшихся у нас в плену, когда Красная Армия в 1939 году перешла через польскую границу навстречу германской армии. Мы у себя в редакции, как и полагается в таких случаях, заговорили о том, что версию надо или доказать, или опровергнуть. И на страницах «МН» появилась статья двух историков, где давалась экспозиция проблемы: кто в самом деле расстрелял польских офицеров - НКВД, как утверждало в 1943 году берлинское радио, или фашисты, как сообщало Совинформбюро? Последнюю версию подтвердила советская комиссия во главе с академиком Н. Бурденко. Однако обвинения, выдвинутые советской стороной, не нашли подтверждения в Нюрнбергском процессе и не были включены в приговор...

Когда начинаешь плотно заниматься каким-то вопросом, волей или неволей принимаешь на себя, как будто притягиваешь или всасываешь, поток сведений. Совершенно случайно, возвращаясь на машине из Чехословакии, мы с женой заночевали в смоленской гостинице. Вечером спустились поужинать, и к нам за столик подсел молодой человек, оказавшийся оперативным работником местной Госбезопасности. Узнав, что я редактор «Московских новостей», он стал говорить, как его коробит, что на тех местах, где захоронено большое количество польских офицеров и не меньшее число наших людей, построены обкомовские дачи...

Первый, кому я рассказал о Катыни, был Геннадий Жаворонков. Он поехал в Смоленск и привез материалы, которые еще не многое доказывали, но все же наши предположения укрепились.

Г.Ж. Катынский лес я застал все еще обнесенным забором и колючей проволокой, а редких свидетелей, которые жили здесь с 30-х годов, опасливыми. Страх был союзником преступников. Тем не менее слухи о массовых расстрелах в Катынском лесу держались. Бывшая жительница района Козьи горы Зинаида Меркуленко рассказала мне, что сама в детстве в лес ходить боялась, хоть земляника там была, какой она после этого никогда не собирала. А старшие мальчики ходили и рассказывали, что машины привозили в лес людей, и там их расстреливали.

Потом начальник областного Комитета госбезопасности Анатолий Шиверских покажет мне дело расстрелянного вслед за своими жертвами бывшего начальника УНКВД по Смоленской области Наседкина. На одном из допросов Наседкин назвал цифру: только за 37-й год по первой категории, то есть к расстрелу, были приговорены 4500 человек. А грузовики в Катынский лес шли уже с 35-го. Лично у меня тогда сомнения усилились... Да и не только у меня. Михаил Сергеевич тоже ведь не зря звонил...

Е.Я. Да, такой звонок был. Позвонил Михаил Сергеевич и стал укорять руководство АПН, которое издавало «Московские новости». «Где факты? Да если бы у меня они были, я сам бы их опубликовал».

Затем меня вызвал заведующий отделом пропаганды ЦК Вадим Медведев. Он долго и нудно воспитывал - мол, это все недоказательно, мы сеем слухи и т.д...

Г.Ж. Зато после той публикации мы получили письмо от майора КГБ Олега Закирова. Он предложил познакомить меня с ветеранами НКВД. А как раз накануне начальник Смоленского управления КГБ Анатолий Шиверских уверял, что никаких ветеранов НКВД нет, все умерли, никто ничего не помнит. Уже потом, когда Закиров проведет меня по всем своим старикам, которые тогда были еще живы, я спрошу у него, что заставило его осмелиться пойти поперек начальства. Закирову было сорок с небольшим. Прошел Афганистан. «Меня, - сказал он, - уже тогда стало раздражать вранье». И еще его потрясло выступление Сахарова на съезде депутатов. Он увидел, что один человек может пойти против всего зала. Это так его поразило, что он написал нам это письмо.

Словом, с его помощью нашлись свидетели. Иван Титков восьмидесяти трех лет, бывший личный шофер девяти (подряд) начальников НКВД. Он уверенно показал мне овражек в лесу - самое большое захоронение расстрелянных в 30-е годы. Много раз он ездил мимо овражка к госдаче и домикам отдыха чекистов. Иван Ноздрев, работник экономического и аналитического отделов управления, а позже - заведующий его архивом и председатель комиссии по реабилитации. Он назвал имя руководителя группы расстрела - Иван Стельмах. Туда подбирали «особо одаренных». Дворником, потом вахтером у Стельмаха работал Петр Климов. Он присутствовал при расстрелах и отмывал машины от крови. За каждую машину платили 5 рублей.

Польских военнослужащих команда Стельмаха расстреливала весной 1940 года в Козьих горах. Ров был большой, тянулся до самого болотца, и там лежали штабелями присыпанные землей поляки. Их привозили в вагонах по железнодорожной ветке на станцию Гнездово.

Слушать его было невыносимо. Через каждые пять минут он повторял: «Все, больше ничего не скажу, они еще живы. Убьют». «Они» действительно еще были живы и рассчитались с майором Закировым, уволив его из органов.

Е.Я. Я тогда написал депутатский запрос председателю КГБ Крючкову и получил ответ - две страницы плотного текста на машинке. Заканчивалось письмо так: «Закиров О.З. характеризуется не с лучшей стороны. За систематическое нарушение норм партийной этики и клевету в адрес коммунистов коммунисты Управления сочли необходимым вынести ему партийное взыскание...» Подпись - В. Крючков.

И еще об одной случайности, которая произошла в Польше. Группа народных депутатов СССР собралась на встречу с лидером «Солидарности» Лехом Валенсой. Приехали в Гданьск, идем по городу с депутатом Сергеем Станкевичем, он и говорит: «Я знаю, вы интересуетесь Катынью. Есть такой историк Наталья Лебедева, она недавно обнаружила все главные документы по Катыни». Не знаю, как дождался окончания программы, как долетел до Москвы.

Главное, что долетел вовремя. Оказалось, что Лебедева на следующий день уходит в отпуск. Геннадий срочно выехал к ней. И они за полсуток подготовили весь материал. Вот это была бомба. Никакому опровержению такая публикация уже не подлежала.

Г.Ж. Любопытно, что в ее основе совсем не секретные данные. В руки Натальи Лебедевой попали материалы из архива конвойных войск. И вот с этой неожиданной стороны оказалось возможным до конца проследить судьбу польских военнопленных. Кстати, если быть юридически точным, они - совсем не военнопленные. Когда в сентябре 1939 года Красная Армия перешла границу Польши, польский главнокомандующий маршал Эдвард Рыдзь-Смиглы успел отдать приказ - не считать Советский Союз воюющей стороной и Красной Армии сопротивления не оказывать. Тем не менее, по данным НКВД, в СССР оказалось 130242 пленных поляка.

В марте 1940 года в Закопане и в Кракове состоялись совещания НКВД и РСХА (Гестапо), где обсуждались совместные действия в борьбе с польским Сопротивлением. Сталин испытывал особую неприязнь к командному составу польской армии. Он опасался тех, кто в будущем мог вступить в борьбу за возрождение своей страны. Только за один месяц 1939 года Германии были переданы 42492 человека. Многие офицеры польской армии, прежде всего еврейской национальности, просили не отправлять их в Германию, оставить в СССР, но их доводы сочли неосновательными. Часть военнослужащих, в основном мобилизованных с территории Западной Украины и Западной Белоруссии, была отпущена по домам, но остальные оставлены в лагерях. Из документов, найденных Натальей Лебедевой, следовало, что оттуда польских офицеров и генералов из Управления по делам военнопленных (УПВИ) по четко спланированной схеме передавали партиями в УНКВД. По документам всего было передано 14587 человек. Учетные дела на отправленных предписано было сжечь. (В каких-либо других лагерях они никогда более не появлялись. Из сводок конвойных войск следует, что в 1941 году в плен к немцам не попала ни одна партия интернированных в 1939 году поляков.)

Когда в декабре 1941 года на аудиенции у Сталина генерал Андерс, формировавший польский корпус, спросил у Верховного главнокомандующего о судьбе тысяч польских офицеров, тот ответил: «Убежали». - «Куда?» - «Может, в Маньчжурию...»

15131 человек исчезли в никуда. Их обнаружили лишь в катынских могилах.

Е.Я. После публикации на основе документов, найденных историком Натальей Лебедевой, последовало официальное признание советской стороной ответственности НКВД за катынское преступление. На братских могилах был поставлен католический крест в память о погибших. Через десять лет открыли Мемориал. Мы признали ответственность, но покаялись ли? Президент России не воспользовался случаем, не приехал на открытие Мемориала, он в этот день праздновал в Балтийске День военно-морского флота.

* * *

УЕДУТ гости, останутся цветы на постаменте, останутся на камне имена расстрелянных поляков. Они лежат в смоленской земле, а под ними 130 тысяч наших соотечественников, казненных тем же НКВД. Впрочем, точное число их неизвестно. Имен мы не знаем.