Воспитай в себе ученика:

Смотрел как-то свою любимую передачу "В нашу гавань заходили корабли". На экране появилась молодая женщина с гитарой. Спела свои песни. А потом рассказала, что преподает историю и порой приходит в класс с гитарой: поет песни разных времен, чтобы почувствовали ребята, как менялись и песни и обстоятельства, их породившие. Позавидовал я, признаться: у нас таких учителей не бывало. И захотелось познакомиться с Ирой Цаголовой. Она и написала страницу - о школе и учениках, которых действительно любит.

Мне досталась на долю ужасно полная, невыносимо полная любовь. Марина Цветаева ПЕРВЫЕ уроки ученичества я получила в четырехлетнем возрасте от своей бабушки. Я сидела за столом и тщетно пыталась заставить себя нарисовать хотя бы сносную строчку палочек и кружочков, а они заваливались то вправо, то влево, желая спрыгнуть с листа. Оторвавшись от стряпни, бабушка заглянула в тетрадку. "Посмотри, они у тебя совсем больные, - сказала она сокрушенно. - Когда ты не любя рисуешь палочку, в мире рождается уродец. Сколько ты привела уродцев!" Я испытала шок, мне стало стыдно, и следующая строка получилась ровнее. "А вот это лучше", - улыбнулась бабушка, наградив меня горячим, прямо со сковородки, пирожком. МЫ переезжаем в Москву! Ожидание чуда переполняло, перехлестывало через край. Мы с сестренками бегали по квартире, где папой уже был наведен полный ажур - от новой мебели до любовно отстроенных собственными руками лоджий. Но где же сама Москва - огромный, загадочный, прекрасный город-столица? Восторги кончились уже на лестничной площадке, где люди, не здороваясь, спешно и хмуро просачивались в лифт, не дожидаясь никого, жали нужную кнопку, гремели парадной дверью, напоминавшей поэтому непрерывно палящий автомат. В метро меня ждало новое испытание. Воспитанная в почтении к старшим, я пропускала их в двери состава, а сама оставалась на перроне в ужасе, что потеряюсь. До сих пор расталкивание людей локтями в жажде первым брякнуться на вожделенное сиденье огорчает и коробит меня, так же, как коленно-локтевой синдром в различных жизненных ситуациях. Отдушиной стала школа. Школа № 409, которая выпестовала меня и в которую я потом вернулась как преподаватель истории. "Тяжелый, горький, неблагодарный учительский хлеб" - кто это придумал? За 19 лет педагогического марафона убедилась: интереснейший, благодатный на неожиданные открытия труд для людей, которые идут в школу не поучать, а учиться, совершенствовать себя, вместе с детьми постигая мир. Счастливейшая из профессий, где человек навечно сохраняет в себе ребенка, чутко слышащего боль и радость бытия. НИКОГДА не проявляла особого интереса к точным наукам. Мир цифр, формул для меня - terra incognita, но когда любимый учитель - преподаватель физики Ирина Евгеньевна Щелокова, статная голубоглазая красавица с пышной копной пепельных волос входила в класс, все мы затихали от восторга и трепета. Думаю, мальчишки по уши втрескались в нее с первых уроков и даже самые шалопаистые с замиранием сердца изрекали что-то умное на ее занятиях. Физику рассказывала, как сказку, говорила тихо и внятно, а если кто-то начинал ерзать и шебуршать, она умолкала и так смотрела на злоумышленника, что всем остальным хотелось провалиться сквозь землю. Но в 10 классе, незадолго до экзаменов мы "подложили свинью" Ирине - сбежали с урока, просто так - не со зла, а по молодецкой дури. Помню, как я мучалась: сбежать со всеми значит участвовать в свинстве, огорчить любимого учителя; остаться в классе - предать ребят. К тому же я была секретарем комсомольской организации школы и последствия в случае бегства с урока были бы отнюдь не радужными. Все же я подчинилась большинству (которое, как нас учили, "всегда право"), и, вдохновленные секретарской решимостью, мои одноклашки посыпались из окон первого этажа, где и по сей день находится кабинет физики. Вся последующая лафа в парке Кусково обернулась для меня Каиновыми муками, а когда на следующий день бесшабашную компанию вызвали на "ковер" к директору, муки мои достигли предела: так мерзко на душе и стыдно было - хоть вой! Естественно, больше всего досталось мне, в ком усмотрели главного виновника происшедшего и обещали довести дело до позорного отлучения от комсомола в райкоме. Я переживала, кляла себя за бесхребетность, за предательство. Мои муки закончились внезапно - на педсовете наша Ирина встала и сказала: "Да если бы она осталась, я бы первая ее перестала уважать!" Фраза вызвала шок у коллег. Я же стояла и ревела, как соплячка, от обиды и счастья одновременно. МОЙ первый урок дипломированного специалиста начался курьезно. Ожидая у дверей кабинета ключ, прокручивала в голове в который раз: "Войти в класс твердой походкой и громко сказать "здравствуйте". От первых шагов многое зависит... Вдруг кто-то подбежал и со всего размаха от полноты дружеского расположения припечатал ладонью мое плечо: "Привет! Ты теперь у нас будешь учиться?" Ну что ж, приняли за свою, утешала я себя, но вошла в класс совсем не командирской поступью... Потом всю жизнь радовалась, когда дети принимали меня в "свои", может быть, оттого, что я не стремилась быть над ними, но старалась быть с ними и ради них. Нет, я их не идеализировала, разное бывало, но в любых ситуациях мы безошибочно находили тропинку друг к другу, ведомые любовью и уважением. Как часто, сами того не подозревая, дети преподавали мне такие уроки, которые не получишь ни в одном вузе. Не стыдясь говорю: меня, в известной степени, воспитали мои ученики. Многие затем становились друзьями, за сотни километров чувствующими, что со мной что-то неладно, писали, приезжали... Но был и такой ученик: "Я не могу вас слушать!.." Я позволяла ему выходить в коридор, он отсиживался там недолго, потом стал бывать на занятиях, спорить (помогая мне "заводить" весь класс), а через какое-то время превратился в моего единомышленника. С ним мы придумывали спектакли, пели, ходили в походы, говорили часами напролет - проходили школу жизни. У одного родители спивались, у другой мать с отцом не ладили, и девочка мучалась, разрывалась надвое, у третьего проблема "отцов и детей" приобретала угрожающие формы. Подставить плечо, взять и понести чужую боль - этому мы учились сообща. Частенько я спрашивала себя: "А имею ли я право учить их в то время, когда сама не всегда знаю, как жить?" Дети помогали мне узнавать себя. ЛЕТОМ 1976 года делегация школы, 15-20 человек во главе с непременным вдохновителем и организатором всех путешествий Валерием Наумовичем Каплуном, отправилась в Польшу. От той поездки остался в памяти один эпизод, думать о котором больно до сих пор. В тот день нас отвезли в концлагерь Майданек на экскурсию (жутко звучит!). С нами поехали несколько ребят-поляков. Притихшие, потерянные, мы ходили мимо зарешеченных загонов, с полу до потолка забитых полосатыми куртками, обувью, очками, оставшимися от сожженных здесь людей. Глаза измученных женщин, детей, стариков с фотографий на огромных стендах - незабываемое. Рядом - бравые, сытые, довольные жизнью убийцы. Мне стало не по себе. Вышла из барака и вижу странную сценку: юноша и девушка, поляки, весело бегают друг за другом, обнимаются, беззаботно смеясь, целуются. Несоответствие этой сцены с тем, что я видела в бараке, толкнуло меня обратиться с вопросом к их старшему: "Почему они так беспечны здесь, в концлагере, где в войну погибло больше всего именно их соотечественников?" Ответ ошеломил меня не меньше увиденного: "Мы не хотим, чтобы наши дети знали о войне. Мы не учили их помнить. Пусть будут счастливей нас!" По-моему, неведение - счастье для идиота. Для чего же тогда детям мой предмет - история, если можно так легко порвать связь времен? В НАЧАЛЕ 80-х отец, мама и младшая сестренка оказались в Афганистане. И то, что пережито было ими там, в далекой чужой стране, научило меня уважать и какой-то вневременной любовью любить землю и людей этой страны вне зависимости от того, в какие одежды ее рядят очередные имиджмейкеры от политики. Помню, как вздрагивали мама и сестренка от хлопка выбитой ветром форточки (похоже на выстрел...). Помню искалеченные тела и души ребят на койках госпиталя, куда мы ходили, чтобы как-то поддержать и помочь им. Помню, как приехавшие "оттуда" нервно курили и молчали в ответ на вопрос "как там?". Помню, мы слушали "афганские" песни, наскоро записанные на кассету в промежутках между боями, и у нас больше не оставалось вопросов. Помню, как после той войны эти ребята оказались никому не нужны, да так и остались один на один со своими памятью, болью, так и не решенным "за что?..". Помню и знаю: веками людей приучали врать, ненавидеть, находить виновников всех бед то в персоналиях, то в системах. Как-то у Б. Чичибабина я прочитала: "Мы никак не хотим понять, что люди разные. И такими разными они должны жить вместе, не уничтожая, не преследуя друг друга, не перековывая, не обращая в свою веру. Просто жить рядом и уважать живущего за то, что он человек, за то, что он неповторимое создание, за то, что ему трудно". Я - учитель истории, и, может быть, потому стремление выбросить из памяти прошлое, пусть даже и отвратительное, кажется мне не только безнравственным, но и обессмысливающим мою профессию. ОДНАЖДЫ в фотомастерской фотограф, экспериментируя с моей головой и конечностями, с присущей этой профессии наблюдательностью произнес: "Учительница?" "Что - мымра?" - уныло спрашиваю я. "Да нет..." - засмеялся фотограф, а мне было не до веселья. Покидала мастерскую с твердым намерением что-то в себе изменить. Стала приглядываться к коллегам. Ну да, вот этот самый назидательный тон, громкий, хорошо поставленный голос, эта стойка, как на сцене Большого театра, занудливость - вечный спутник многих горе-педагогов, уверенных в незыблемости своей монополии на Истину. Ни дать ни взять - мания величия. Штамп, который прирастает ко всем, кто приходит в школу не отдавать, а брать, не учиться, а поучать. Педсовет. Разбираем дело А. Директор строг, но справедлив. Учителя сразу же делятся на "сердобольных" и "принципиальных". Парень теряется, говорит сбивчиво, повторяя идиотское: "Я больше не буду. Я виноват". Нелепая, тяжелая сцена, ощущение нехорошей игры, где все знают, что это театр, но честно отрабатывают роли спасителей или палачей... "Кто за то, чтобы исключить А. из школы за неуспеваемость и прогулы?" Руки поднимаются без колебаний. А куда он пойдет, когда мы останемся сидеть на прежних местах с ощущением честно выполненного долга? Невольно вспоминаю свою Ирину Евгеньевну, ее вызов стереотипам. Почетное звание "Учитель" - ответственнейшее из званий. Я как с врачей брала бы клятву с будущих педагогов "Не навреди!". Но нет такой клятвы, вот и появляются учителя-костоломы, способные преподавать только урок бездушия и нелюбви. В КАКОЙ-ТО момент почувствовала - стою перед детьми пустая. Это было время крушения иллюзий - распад семьи родителей, моя собственная надломленность, переживания за сына-астматика, растущего безотцово и безрадостно. Всё вместе. Я прогибалась под неподъемным грузом вины и отчаяния. И это заставило меня сделать шаг. Чтобы выжить, нужно было что-то резко изменить. Шаг был в сторону от обыденности. Взяла ребенка и уехала в Сибирь в общину Единой веры, туда, где, как мне казалось, о любви не только говорили, но и воплощали ее в делах. Думала, еду на полторы недели, получилось почти на полтора года. Пережитое там до сих пор ценю, как один из самых мощных уроков судьбы. Иллюзии закончились не сразу. В общинном Доме строгие порядки, которые все обязаны соблюдать. Я тогда работала на кухне, где мне помогал Алеша, местный парнишка, удивительный мастер выпечки. Обыкновенный каравай из-под его пальцев выходил сказочным, с вылепленными из теста фигурками птиц, животных, с цветами и причудливым орнаментом. Алешка - настоящий художник-кулинар! Однажды ребята принесли мед (мы вегетарианствовали, ели пшеницу с медом). Из пакетиков перекладывали мед в банки. На кухню, где шло священнодейство, заглянула Танечка - высокая, худющая художница из Киева, расписавшая весь дом сказочными сюжетами. Танюша - огромные синие глазища, светлые пушистые волосы, неуверенный полудетский извиняющийся лепет: "Ребята, ужас как хочется сладенького. Можно мне пакетики облизнуть?" Шмыгает к нам и вожделенно слизывает мед с пакета. Через день кто-то, кому Танюша неосторожно призналась в своей слабости, донес. Устроили судилище, разбиралось дело сестры Татьяны, нарушившей распорядок Дома. Танюша молчала и плакала, все дружно осуждали ее, сжавшуюся в комочек на расписанном ею полу. Сердце мое бешено забилось. В такие моменты знаю - надо говорить! И я сказала, что считаю лицемерием говорить о любви и одновременно унижать человека только за то, что он просто голоден и хочет есть. К тому же виновата не она, а я, потому что пустила ее в кухню. Выбирайте: человек или буква закона? Победила буква. Девушку перевели из нашего образцово-показательного Дома в другой. Это был первый удар по моей любви к общине. Искала приют, а нашла схему. Может, люди, едва объединившись, - сразу за старое, не могут жить без системы? ПОСЛЕ истории с Таней я была отстранена от кухни и нашла себя в местном театре, где трудились из общины шесть человек. Мы с Сережкой работали в разных цехах, но в перерывах встречались, делились друг с другом кусочком пресного общинного хлеба, который нам давали на кухне утром. Сережка мечтал посадить своими руками сад в холодном Минусинске. Он был мечтателем, часами рассказывал о своем саде, но со временем становился все молчаливей, а однажды пропал. Его искали, нашли - повесился. В кармане записка-исповедь: "Стыдно - хочу любить, гулять, курить... Желания сильней меня" - что-то в этом духе. Отчего наша коллективная Божья любовь не уберегла его? У гроба, рядом с убитыми горем стариками-родителями, нас стояло лишь человек пять из многих сотен там живущих... Помню ужас от открытия: "Нет здесь настоящей любви". А потом были еще слезы моего сына, побитого за провинность шлангом... Это была не любовь, это было насилие. Насилие ради добра? Нет, это что-то не то. В ТЕАТРЕ я поначалу ощущала себя во враждебной среде, которую мы, просветленные "словом Божьим", должны были обратить в братство единой веры. Наш апостольский синдром многих смешил, но все же к нам относились с некоторым сочувствием. Постепенно стена отчуждения пала, и я стала прирастать к этим людям душой, открыв для себя, что за грубоватым весельем с матерком и водкой гораздо больше подлинной доброты, чем за нашими рафинированными речами о Боге. А тут еще случай - урок: помощник звукорежиссера пришел в театр с разбитой бровью. Услышав мои назидания, парень хмыкнул и удалился. Через минуту ко мне в реквизиторскую забегает помреж Юра Химченко: "Ирина, дай, пожалуйста, пластырь и зеленку". И когда вижу пострадавшего с заклеенной бровью, пристыженно понимаю: "Дура, ты мораль читала, а человек взял и просто оказал помощь!" В том, что я не сгинула, а нашла в себе силы вернуться домой, - заслуга не только моих родных, но и Театра. Тяжело снова начинать подъем с первых ступенек. В это время мы переехали в Жулебино, и я пошла работать в школу-новостройку. И потекли школьные будни, только теперь они еще больше, чем прежде, означали для меня жизнь. Дети со всей искренностью и добротой опять оказались лучшими лекарями для моей рассыпавшейся на кусочки души. ПОТОМ я опять убегала. Убегала от нищеты, грустных глаз сына, голодных обмороков на уроках. Кто-то понял, кто-то осудил. Уходила в издательство. Но все же вернулась к ребятам. Как-то раз на занятия по истории принесла гитару. Рассказывая о белых, о красных, о казаках, спела их песни, спросила: "Кто из них не любил Россию?" Тишина прорывается чьим-то вздохом: "Все любили..." - "А почему же так много крови?.." И вновь тишина, а затем гениально просто и точно: "Себя, свою идею любили больше, чем Россию". Вот ради этого момента - коллективного прозрения - стоило уходить и возвращаться. ...ДЕТИ собирали меня по кусочкам, а "живой водой" оказалась музыка. Еще в детстве я завороженно смотрела на фортепиано подружки Лены и не понимала, как эти одинаковые белые и черные дощечки могли зазвучать бетховенскими "Сурком" или "Лунной сонатой". В семье на пианино не хватало денег, и я ходила по улицам, напряженно глядя под ноги с наивной надеждой найти столько монеток, чтобы хватило на мечту. В старших классах увлекалась гитарой. Один из счастливейших моментов - подарок папы с мамой - шестиструнка ленинградского производства. Училась у дворовых гениев. Брала в руки инструмент, когда хотелось кому-то выплакаться. Пела для себя, а позже, в школе - детям. Полтора года назад добрая знакомая Роза Никитична Хрыпова попросила спеть ее песни для передачи "В нашу гавань заходили корабли". Об этой программе я тогда ничего не знала, да и знакомая не рассказывала, чтобы не устрашить заранее именами знаменитостей. В назначенное время мы встретились и отправились в клуб Министерства обороны, что на Фрунзенской. Вхожу на сцену, где шла запись передачи, и вижу Эдуарда Николаевича Успенского, любимейшего писателя миллионов детишек и взрослых. Оглядываюсь на дверь, но пути к отступлению перекрыты Розой Никитичной, показывающей мне на стульчик перед микрофоном. Взяла себя в руки, спела две ее песни. Моя жиденькая игра на гитаре немедленно превратилась в многозвучный поток, благодаря чудесным аккомпаниаторам-музыкантам - Дмитрию Петрову, Виктору Верхотурцеву, Юрию Бодалу. Эдуард Николаевич и Лерочка Филина приняли новенькую так, как будто мы сто лет были знакомы. Лера весело вскинула руку вверх, жестом показывая: "Отлично!" Люди такие разные, а впечатление единой семьи, неподдельного тепла и внимания к каждому, кто приходит к ним. "Гавань" окончательно вернула меня к людям. Здесь я нашла не риторическую любовь, а реальное добро и бережное отношение. Сюда я привожу своего сына, который в свои пятнадцать тоже успел хлебнуть лиха, узнав недетские горести. В том, что он увлечен музыкой, вижу заслугу людей, вводивших нас в мир семизвучья. В "Гавань" приходят тысячи писем. Здесь тоже история, реальная история, не в сухих параграфах, а судьбах - боль, любовь, радости никому неизвестных людей. Книга целых поколений, куда более острая и подлинная, чем любой учебник по истории. В атмосфере "Гавани" абсолютно нет того удушающего прессинга системности, который убивает любое доброе начинание, каким бы полезным оно ни замыслилось благородными одиночками. "Гавань" - живой, подвижный организм, постоянно обновляющийся новыми людьми - от именитых до самых рядовых. Как много мы говорим о лицемерии эпохи, разбивая прежних кумиров, поклоняемся новым до очередного неистового желания и их расколотить. Темные, сиюминутные страсти толпы! В ней сегодня все мы рабы, рабы очередных сказок о благоденствии рыночного общества. Э. Фромм предупреждал о появлении нового, "рыночного человека". Мы же живем с очередной опасной иллюзией: дескать, придем к рынку - наступит рай. За всю трагическую историю человечество так и не захотело понять: свободной, думающей, достойной личностью человека делает нечто иное.

Мне досталась на долю ужасно полная,
невыносимо полная любовь.
Марина Цветаева

ПЕРВЫЕ уроки ученичества я получила в четырехлетнем возрасте от своей бабушки. Я сидела за столом и тщетно пыталась заставить себя нарисовать хотя бы сносную строчку палочек и кружочков, а они заваливались то вправо, то влево, желая спрыгнуть с листа. Оторвавшись от стряпни, бабушка заглянула в тетрадку. "Посмотри, они у тебя совсем больные, - сказала она сокрушенно. - Когда ты не любя рисуешь палочку, в мире рождается уродец. Сколько ты привела уродцев!" Я испытала шок, мне стало стыдно, и следующая строка получилась ровнее. "А вот это лучше", - улыбнулась бабушка, наградив меня горячим, прямо со сковородки, пирожком.

МЫ переезжаем в Москву! Ожидание чуда переполняло, перехлестывало через край. Мы с сестренками бегали по квартире, где папой уже был наведен полный ажур - от новой мебели до любовно отстроенных собственными руками лоджий. Но где же сама Москва - огромный, загадочный, прекрасный город-столица?

Восторги кончились уже на лестничной площадке, где люди, не здороваясь, спешно и хмуро просачивались в лифт, не дожидаясь никого, жали нужную кнопку, гремели парадной дверью, напоминавшей поэтому непрерывно палящий автомат.

В метро меня ждало новое испытание. Воспитанная в почтении к старшим, я пропускала их в двери состава, а сама оставалась на перроне в ужасе, что потеряюсь. До сих пор расталкивание людей локтями в жажде первым брякнуться на вожделенное сиденье огорчает и коробит меня, так же, как коленно-локтевой синдром в различных жизненных ситуациях. Отдушиной стала школа. Школа № 409, которая выпестовала меня и в которую я потом вернулась как преподаватель истории.

"Тяжелый, горький, неблагодарный учительский хлеб" - кто это придумал? За 19 лет педагогического марафона убедилась: интереснейший, благодатный на неожиданные открытия труд для людей, которые идут в школу не поучать, а учиться, совершенствовать себя, вместе с детьми постигая мир. Счастливейшая из профессий, где человек навечно сохраняет в себе ребенка, чутко слышащего боль и радость бытия.

НИКОГДА не проявляла особого интереса к точным наукам. Мир цифр, формул для меня - terra incognita, но когда любимый учитель - преподаватель физики Ирина Евгеньевна Щелокова, статная голубоглазая красавица с пышной копной пепельных волос входила в класс, все мы затихали от восторга и трепета. Думаю, мальчишки по уши втрескались в нее с первых уроков и даже самые шалопаистые с замиранием сердца изрекали что-то умное на ее занятиях. Физику рассказывала, как сказку, говорила тихо и внятно, а если кто-то начинал ерзать и шебуршать, она умолкала и так смотрела на злоумышленника, что всем остальным хотелось провалиться сквозь землю. Но в 10 классе, незадолго до экзаменов мы "подложили свинью" Ирине - сбежали с урока, просто так - не со зла, а по молодецкой дури. Помню, как я мучалась: сбежать со всеми значит участвовать в свинстве, огорчить любимого учителя; остаться в классе - предать ребят. К тому же я была секретарем комсомольской организации школы и последствия в случае бегства с урока были бы отнюдь не радужными. Все же я подчинилась большинству (которое, как нас учили, "всегда право"), и, вдохновленные секретарской решимостью, мои одноклашки посыпались из окон первого этажа, где и по сей день находится кабинет физики. Вся последующая лафа в парке Кусково обернулась для меня Каиновыми муками, а когда на следующий день бесшабашную компанию вызвали на "ковер" к директору, муки мои достигли предела: так мерзко на душе и стыдно было - хоть вой! Естественно, больше всего досталось мне, в ком усмотрели главного виновника происшедшего и обещали довести дело до позорного отлучения от комсомола в райкоме. Я переживала, кляла себя за бесхребетность, за предательство.

Мои муки закончились внезапно - на педсовете наша Ирина встала и сказала: "Да если бы она осталась, я бы первая ее перестала уважать!"

Фраза вызвала шок у коллег. Я же стояла и ревела, как соплячка, от обиды и счастья одновременно.

МОЙ первый урок дипломированного специалиста начался курьезно. Ожидая у дверей кабинета ключ, прокручивала в голове в который раз: "Войти в класс твердой походкой и громко сказать "здравствуйте". От первых шагов многое зависит... Вдруг кто-то подбежал и со всего размаха от полноты дружеского расположения припечатал ладонью мое плечо: "Привет! Ты теперь у нас будешь учиться?" Ну что ж, приняли за свою, утешала я себя, но вошла в класс совсем не командирской поступью... Потом всю жизнь радовалась, когда дети принимали меня в "свои", может быть, оттого, что я не стремилась быть над ними, но старалась быть с ними и ради них. Нет, я их не идеализировала, разное бывало, но в любых ситуациях мы безошибочно находили тропинку друг к другу, ведомые любовью и уважением.

Как часто, сами того не подозревая, дети преподавали мне такие уроки, которые не получишь ни в одном вузе. Не стыдясь говорю: меня, в известной степени, воспитали мои ученики. Многие затем становились друзьями, за сотни километров чувствующими, что со мной что-то неладно, писали, приезжали...

Но был и такой ученик: "Я не могу вас слушать!.." Я позволяла ему выходить в коридор, он отсиживался там недолго, потом стал бывать на занятиях, спорить (помогая мне "заводить" весь класс), а через какое-то время превратился в моего единомышленника. С ним мы придумывали спектакли, пели, ходили в походы, говорили часами напролет - проходили школу жизни.
У одного родители спивались, у другой мать с отцом не ладили, и девочка мучалась, разрывалась надвое, у третьего проблема "отцов и детей" приобретала угрожающие формы. Подставить плечо, взять и понести чужую боль - этому мы учились сообща. Частенько я спрашивала себя: "А имею ли я право учить их в то время, когда сама не всегда знаю, как жить?" Дети помогали мне узнавать себя.

ЛЕТОМ 1976 года делегация школы, 15-20 человек во главе с непременным вдохновителем и организатором всех путешествий Валерием Наумовичем Каплуном, отправилась в Польшу. От той поездки остался в памяти один эпизод, думать о котором больно до сих пор. В тот день нас отвезли в концлагерь Майданек на экскурсию (жутко звучит!). С нами поехали несколько ребят-поляков. Притихшие, потерянные, мы ходили мимо зарешеченных загонов, с полу до потолка забитых полосатыми куртками, обувью, очками, оставшимися от сожженных здесь людей. Глаза измученных женщин, детей, стариков с фотографий на огромных стендах - незабываемое. Рядом - бравые, сытые, довольные жизнью убийцы. Мне стало не по себе. Вышла из барака и вижу странную сценку: юноша и девушка, поляки, весело бегают друг за другом, обнимаются, беззаботно смеясь, целуются. Несоответствие этой сцены с тем, что я видела в бараке, толкнуло меня обратиться с вопросом к их старшему: "Почему они так беспечны здесь, в концлагере, где в войну погибло больше всего именно их соотечественников?" Ответ ошеломил меня не меньше увиденного: "Мы не хотим, чтобы наши дети знали о войне. Мы не учили их помнить. Пусть будут счастливей нас!"

По-моему, неведение - счастье для идиота. Для чего же тогда детям мой предмет - история, если можно так легко порвать связь времен?

В НАЧАЛЕ 80-х отец, мама и младшая сестренка оказались в Афганистане. И то, что пережито было ими там, в далекой чужой стране, научило меня уважать и какой-то вневременной любовью любить землю и людей этой страны вне зависимости от того, в какие одежды ее рядят очередные имиджмейкеры от политики. Помню, как вздрагивали мама и сестренка от хлопка выбитой ветром форточки (похоже на выстрел...). Помню искалеченные тела и души ребят на койках госпиталя, куда мы ходили, чтобы как-то поддержать и помочь им. Помню, как приехавшие "оттуда" нервно курили и молчали в ответ на вопрос "как там?". Помню, мы слушали "афганские" песни, наскоро записанные на кассету в промежутках между боями, и у нас больше не оставалось вопросов. Помню, как после той войны эти ребята оказались никому не нужны, да так и остались один на один со своими памятью, болью, так и не решенным "за что?..".

Помню и знаю: веками людей приучали врать, ненавидеть, находить виновников всех бед то в персоналиях, то в системах. Как-то у Б. Чичибабина я прочитала: "Мы никак не хотим понять, что люди разные. И такими разными они должны жить вместе, не уничтожая, не преследуя друг друга, не перековывая, не обращая в свою веру. Просто жить рядом и уважать живущего за то, что он человек, за то, что он неповторимое создание, за то, что ему трудно".

Я - учитель истории, и, может быть, потому стремление выбросить из памяти прошлое, пусть даже и отвратительное, кажется мне не только безнравственным, но и обессмысливающим мою профессию.

ОДНАЖДЫ в фотомастерской фотограф, экспериментируя с моей головой и конечностями, с присущей этой профессии наблюдательностью произнес: "Учительница?" "Что - мымра?" - уныло спрашиваю я. "Да нет..." - засмеялся фотограф, а мне было не до веселья. Покидала мастерскую с твердым намерением что-то в себе изменить. Стала приглядываться к коллегам. Ну да, вот этот самый назидательный тон, громкий, хорошо поставленный голос, эта стойка, как на сцене Большого театра, занудливость - вечный спутник многих горе-педагогов, уверенных в незыблемости своей монополии на Истину. Ни дать ни взять - мания величия. Штамп, который прирастает ко всем, кто приходит в школу не отдавать, а брать, не учиться, а поучать.

Педсовет. Разбираем дело А. Директор строг, но справедлив. Учителя сразу же делятся на "сердобольных" и "принципиальных". Парень теряется, говорит сбивчиво, повторяя идиотское: "Я больше не буду. Я виноват". Нелепая, тяжелая сцена, ощущение нехорошей игры, где все знают, что это театр, но честно отрабатывают роли спасителей или палачей... "Кто за то, чтобы исключить А. из школы за неуспеваемость и прогулы?" Руки поднимаются без колебаний. А куда он пойдет, когда мы останемся сидеть на прежних местах с ощущением честно выполненного долга? Невольно вспоминаю свою Ирину Евгеньевну, ее вызов стереотипам. Почетное звание "Учитель" - ответственнейшее из званий. Я как с врачей брала бы клятву с будущих педагогов "Не навреди!". Но нет такой клятвы, вот и появляются учителя-костоломы, способные преподавать только урок бездушия и нелюбви.

В КАКОЙ-ТО момент почувствовала - стою перед детьми пустая. Это было время крушения иллюзий - распад семьи родителей, моя собственная надломленность, переживания за сына-астматика, растущего безотцово и безрадостно. Всё вместе. Я прогибалась под неподъемным грузом вины и отчаяния. И это заставило меня сделать шаг. Чтобы выжить, нужно было что-то резко изменить. Шаг был в сторону от обыденности. Взяла ребенка и уехала в Сибирь в общину Единой веры, туда, где, как мне казалось, о любви не только говорили, но и воплощали ее в делах. Думала, еду на полторы недели, получилось почти на полтора года. Пережитое там до сих пор ценю, как один из самых мощных уроков судьбы.

Иллюзии закончились не сразу. В общинном Доме строгие порядки, которые все обязаны соблюдать. Я тогда работала на кухне, где мне помогал Алеша, местный парнишка, удивительный мастер выпечки. Обыкновенный каравай из-под его пальцев выходил сказочным, с вылепленными из теста фигурками птиц, животных, с цветами и причудливым орнаментом. Алешка - настоящий художник-кулинар! Однажды ребята принесли мед (мы вегетарианствовали, ели пшеницу с медом). Из пакетиков перекладывали мед в банки. На кухню, где шло священнодейство, заглянула Танечка - высокая, худющая художница из Киева, расписавшая весь дом сказочными сюжетами. Танюша - огромные синие глазища, светлые пушистые волосы, неуверенный полудетский извиняющийся лепет: "Ребята, ужас как хочется сладенького. Можно мне пакетики облизнуть?" Шмыгает к нам и вожделенно слизывает мед с пакета. Через день кто-то, кому Танюша неосторожно призналась в своей слабости, донес. Устроили судилище, разбиралось дело сестры Татьяны, нарушившей распорядок Дома. Танюша молчала и плакала, все дружно осуждали ее, сжавшуюся в комочек на расписанном ею полу. Сердце мое бешено забилось. В такие моменты знаю - надо говорить! И я сказала, что считаю лицемерием говорить о любви и одновременно унижать человека только за то, что он просто голоден и хочет есть. К тому же виновата не она, а я, потому что пустила ее в кухню. Выбирайте: человек или буква закона? Победила буква. Девушку перевели из нашего образцово-показательного Дома в другой. Это был первый удар по моей любви к общине. Искала приют, а нашла схему. Может, люди, едва объединившись, - сразу за старое, не могут жить без системы?

ПОСЛЕ истории с Таней я была отстранена от кухни и нашла себя в местном театре, где трудились из общины шесть человек. Мы с Сережкой работали в разных цехах, но в перерывах встречались, делились друг с другом кусочком пресного общинного хлеба, который нам давали на кухне утром. Сережка мечтал посадить своими руками сад в холодном Минусинске. Он был мечтателем, часами рассказывал о своем саде, но со временем становился все молчаливей, а однажды пропал. Его искали, нашли - повесился. В кармане записка-исповедь: "Стыдно - хочу любить, гулять, курить... Желания сильней меня" - что-то в этом духе. Отчего наша коллективная Божья любовь не уберегла его?

У гроба, рядом с убитыми горем стариками-родителями, нас стояло лишь человек пять из многих сотен там живущих... Помню ужас от открытия: "Нет здесь настоящей любви".

А потом были еще слезы моего сына, побитого за провинность шлангом... Это была не любовь, это было насилие. Насилие ради добра? Нет, это что-то не то.

В ТЕАТРЕ я поначалу ощущала себя во враждебной среде, которую мы, просветленные "словом Божьим", должны были обратить в братство единой веры. Наш апостольский синдром многих смешил, но все же к нам относились с некоторым сочувствием. Постепенно стена отчуждения пала, и я стала прирастать к этим людям душой, открыв для себя, что за грубоватым весельем с матерком и водкой гораздо больше подлинной доброты, чем за нашими рафинированными речами о Боге.

А тут еще случай - урок: помощник звукорежиссера пришел в театр с разбитой бровью. Услышав мои назидания, парень хмыкнул и удалился. Через минуту ко мне в реквизиторскую забегает помреж Юра Химченко: "Ирина, дай, пожалуйста, пластырь и зеленку". И когда вижу пострадавшего с заклеенной бровью, пристыженно понимаю: "Дура, ты мораль читала, а человек взял и просто оказал помощь!" В том, что я не сгинула, а нашла в себе силы вернуться домой, - заслуга не только моих родных, но и Театра.

Тяжело снова начинать подъем с первых ступенек. В это время мы переехали в Жулебино, и я пошла работать в школу-новостройку. И потекли школьные будни, только теперь они еще больше, чем прежде, означали для меня жизнь. Дети со всей искренностью и добротой опять оказались лучшими лекарями для моей рассыпавшейся на кусочки души.

ПОТОМ я опять убегала. Убегала от нищеты, грустных глаз сына, голодных обмороков на уроках. Кто-то понял, кто-то осудил. Уходила в издательство. Но все же вернулась к ребятам.

Как-то раз на занятия по истории принесла гитару. Рассказывая о белых, о красных, о казаках, спела их песни, спросила: "Кто из них не любил Россию?" Тишина прорывается чьим-то вздохом: "Все любили..." - "А почему же так много крови?.." И вновь тишина, а затем гениально просто и точно: "Себя, свою идею любили больше, чем Россию".

Вот ради этого момента - коллективного прозрения - стоило уходить и возвращаться.

...ДЕТИ собирали меня по кусочкам, а "живой водой" оказалась музыка. Еще в детстве я завороженно смотрела на фортепиано подружки Лены и не понимала, как эти одинаковые белые и черные дощечки могли зазвучать бетховенскими "Сурком" или "Лунной сонатой". В семье на пианино не хватало денег, и я ходила по улицам, напряженно глядя под ноги с наивной надеждой найти столько монеток, чтобы хватило на мечту. В старших классах увлекалась гитарой. Один из счастливейших моментов - подарок папы с мамой - шестиструнка ленинградского производства. Училась у дворовых гениев. Брала в руки инструмент, когда хотелось кому-то выплакаться. Пела для себя, а позже, в школе - детям.

Полтора года назад добрая знакомая Роза Никитична Хрыпова попросила спеть ее песни для передачи "В нашу гавань заходили корабли". Об этой программе я тогда ничего не знала, да и знакомая не рассказывала, чтобы не устрашить заранее именами знаменитостей. В назначенное время мы встретились и отправились в клуб Министерства обороны, что на Фрунзенской. Вхожу на сцену, где шла запись передачи, и вижу Эдуарда Николаевича Успенского, любимейшего писателя миллионов детишек и взрослых.

Оглядываюсь на дверь, но пути к отступлению перекрыты Розой Никитичной, показывающей мне на стульчик перед микрофоном. Взяла себя в руки, спела две ее песни. Моя жиденькая игра на гитаре немедленно превратилась в многозвучный поток, благодаря чудесным аккомпаниаторам-музыкантам - Дмитрию Петрову, Виктору Верхотурцеву, Юрию Бодалу. Эдуард Николаевич и Лерочка Филина приняли новенькую так, как будто мы сто лет были знакомы. Лера весело вскинула руку вверх, жестом показывая: "Отлично!" Люди такие разные, а впечатление единой семьи, неподдельного тепла и внимания к каждому, кто приходит к ним.

"Гавань" окончательно вернула меня к людям. Здесь я нашла не риторическую любовь, а реальное добро и бережное отношение. Сюда я привожу своего сына, который в свои пятнадцать тоже успел хлебнуть лиха, узнав недетские горести. В том, что он увлечен музыкой, вижу заслугу людей, вводивших нас в мир семизвучья.

В "Гавань" приходят тысячи писем. Здесь тоже история, реальная история, не в сухих параграфах, а судьбах - боль, любовь, радости никому неизвестных людей. Книга целых поколений, куда более острая и подлинная, чем любой учебник по истории.

В атмосфере "Гавани" абсолютно нет того удушающего прессинга системности, который убивает любое доброе начинание, каким бы полезным оно ни замыслилось благородными одиночками. "Гавань" - живой, подвижный организм, постоянно обновляющийся новыми людьми - от именитых до самых рядовых.

Как много мы говорим о лицемерии эпохи, разбивая прежних кумиров, поклоняемся новым до очередного неистового желания и их расколотить. Темные, сиюминутные страсти толпы! В ней сегодня все мы рабы, рабы очередных сказок о благоденствии рыночного общества. Э. Фромм предупреждал о появлении нового, "рыночного человека". Мы же живем с очередной опасной иллюзией: дескать, придем к рынку - наступит рай. За всю трагическую историю человечество так и не захотело понять: свободной, думающей, достойной личностью человека делает нечто иное.