Союз креста и голода

Голливуд и Сталин: любовь без взаимности (часть 26)

Продолжение серии, начало читайте здесь.

Еще не закончилась война, а Голливуд уже озаботился вопросом, кому достанется европейский рынок. Хотя объемы производства из-за войны сократились почти вдвое – с 700 до 400 картин в год – американская национальная прокатная сеть была не в состоянии вернуть вложенные средства. В апреле 1944 года представитель Комитета по делам кинематографии СССР в США Михаил Калатозов докладывал председателю комитета Ивану Большакову:

Сегодня американская киноиндустрия так же, как и вся американская промышленность, как никогда обеспокоена вопросами послевоенных перспектив. Все крупнейшие кинофирмы, кинематографическая пресса, ряд конгрессменов, связанных с киноиндустрией, вплоть до министерства иностранных дел, заняты вопросами, гарантирующими восстановление довоенной монополии на международном кинорынке.

По словам Калатозова, в беседах с ним голливудские кинопромышленники настойчиво поднимали один и тот же вопрос:

Намерен ли СССР открыть свой рынок для американских картин, будет ли СССР создавать большую кинематографию с целью коммерческого международного проекта. Они интересуются, будут ли они в нашем лице иметь еще одного конкурента.

Большаков направил записку аналогичного содержания Молотову. Советские художественные и документальные фильмы начинают печатать дополнительным тиражом для европейского проката, делают субтитры на иностранных языках, в том числе фрацузском, немецком, итальянском, норвежском.

Однако силы были явно неравны. Возможности советского кинопроизводства были подорваны репрессиями и войной – не было ни людских, ни материальных ресурсов. С 1948 года учреждения культуры перестали получать бюджетные дотации. Финансировались лишь идеологически значимые проекты. В кинопроизводстве наступил период "малокартинья". В 1945–47 годах "Мосфильм" выпускал по восемь лент, в 1949-м – четыре, в 1950-м – девять, в 1951-м – одну. На всех киностудиях страны в 1949 году было создано 16 фильмов, в 1951-м – девять.

С такими производственными мощностями о зарубежных рынках мечтать не приходилось – наоборот, стояла задача заполнить кинотеатры репертуаром. В ход пошли "трофейные" фильмы – кинофонд, хранившийся на складах крупнейшей в Европе киностудии UFA в Бабельсберге и вывезенный в Советский Союз. Помимо немецких, в советский прокат вышли и американские, французские, итальянские картины, главным образом музыкальные, исторические и приключенческие. Они были лишены титров с именами их создателей и предварялись идейно выдержанными поясняющими надписями. Меняли и названия. Фильм Рауля Уолша "Ревущие двадцатые" стал называться "Судьба солдата в Америке", "Тупик" Уильяма Уайлера – "Трущобы большого города". Классический вестерн "Дилижанс" Джона Форда переименовали в "Путешествие будет опасным" и снабдили следующим текстом:

В этом фильме рассказано о нравах американского буржуазного общества, о лицемерии и ханжестве, которые являются его отличительной чертой. Советскому зрителю нетрудно рассмотреть, что фильм неправильно показывает американскую колонизаторскую политику в отношении индейских племен.

Если в 1946 году в советском прокате был всего один американский фильм, а в 1947-м – три, то в 1948-м – целых 17.

Ажиотаж публики был неописуем. К кинотеатрам выстроились очереди.

Между тем холодная война перешла в новую фазу. Страны Восточной и Центральной Европы, оказавшиеся по ялтинским соглашениям в сфере советского влияния, не желали превращаться в послушных вассалов Москвы. В феврале 1948 года в Чехословакии коммунисты совершили государственный переворот. Когда недовольные политикой премьер-министра коммуниста Клемента Готвальда члены коалиционного правительства от других партий подали в отставку и потребовали внеочередных выборов, компартия мобилизовала на свою поддержку рабочих. В Праге на Староместской площади собралось около ста тысяч человек. Под угрозой всеобщей забастовки лидер социал-демократов президент Эдвард Бенеш не решился объявить досрочные выборы и утвердил новый состав кабинета, в котором доминировали коммунисты и лояльные Москве социал-демократы. Ключевую роль в организации переворота сыграл заместитель министра иностранных дел СССР, бывший посол в Чехословакии Валериан Зорин, прибывший в Прагу.

Тем временем навлек на себя гнев Сталина руководитель Югославии Иосип Броз Тито. К концу 1948 года югославское правительство превратилось в устах советской пропаганды в "кровавую клику шпионов и убийц", насаждающую в стране "диктатуру фашистского типа". В государствах Восточной Европы начались свирепые чистки по подозрению в связях с югославской "кликой", сопровождавшиеся расстрельными приговорами. В Албании в мае 1949 года был осужден и расстрелян министр внутренних дел Кочи Дзодзе. В Венгрии был арестован и в сентябре казнен министр иностранных дел Ласло Райк. Он обвинялся в шпионаже в пользу Югославии, подготовке государственного переворота в Венгрии и сотрудничестве с западными разведками. В Болгарии жертвой репрессий стал заместитель главы правительства Трайчо Костов. Не выдержав пыток, он подписал признательные показания на других членов правительства. В декабре 1949 года Костов был приговорен к смерти.

Все эти события не могли не найти отражения в художественной литературе – советским гражданам надлежало объяснить происходящее с правильных идейных позиций. Драматург Николай Вирта сочинил пьесу "Заговор обреченных", которая мгновенно была удостоена Сталинской премии первой степени, а вернувшийся из Голливуда Михаил Калатозов экранизировал ее. Фильм вышел на экраны в 1950 году.

Действие картины происходит в условной восточноевропейской стране, но ее сюжет поразительно напоминает чехословацкие события февраля 1948 года, хотя и вывернутые наизнанку: переворот готовят не коммунисты, а их политические оппоненты – разумеется, по указке и с помощью американского посла.

В фильме самыми черными красками был изображен и еще один политический противник Сталина – католическая церковь. В июле 1949 года Святой Престол пригрозил отлучением всем коммунистам. В ответ агитпроп разразился чуть ли не площадной бранью в адрес папы Пия XII, который под пером советских борзописцев превратился во вдохновителя террора, шпионажа и антикоммунистических заговоров.

Ирония в данном случае состоит в том, что в 1943 году, когда в Советском Союзе было решено восстановить патриаршество и издать ограниченным тиражом Библию, Николаю Вирте было поручено просмотреть текст на предмет политической крамолы. Драматург внимательно прочел Священное Писание и не обнаружил в нем никаких противоречий с коммунистической идеологией, о чем и доложил вождям.

Роль одного из главарей заговора, кардинала Бирнча, досталась Александру Вертинскому. Критик Ростислав Юренев писал об этой работе так:

Капризные интонации, изощренный жест, напыщенность князя римской церкви служат прикрытием для прожженного диверсанта и заговорщика. Вертинский подчеркивает как бы два плана психологии кардинала: изысканность, аристократизм – сверху и злобу, трусость – внутри.

В стране жестокая засуха. Кардинал Бирнч служит молебен о ниспослании дождя.

Прием в американском посольстве. Посол Мак-Хилл (Максим Штраух) излагает заговорщикам свою коварную интригу: надо тайно вывезти остатки хлеба в Югославию, а когда народ начнет голодать, ввезти его обратно под видом американской продовольственной помощи. Тогда население, несомненно, заставит парламент принять план Маршалла. В обсуждении этой гнусной идеи принимают участие лидер Католической партии и министр промышленнности Гуго Вастис, глава партии националистов министр продовольствия Христина Падера (Софья Пилявская), генерал Бравура (Ростислав Плятт) и, разумеется, югославский посол, жалкий прислужник империализма Брозович.

​

На заседании своего ЦК вожди компартии обсуждают сложившееся угрожающее положение. Вице-премьер Ганна Лихта (Людмила Скопина) рассказывает о вероломстве партнеров по коалиции. Вместо Америки коммунисты намерены обратиться за помощью к Советскому Союзу. "Товарищ Сталин учит нас всегда и во всем опираться на народ", – с пафосом говорит генеральный секретарь Никола Словено. Он призывает актив компартии обратиться за поддержкой к народу, простым труженикам.

Коммунистические агитаторы идут в народ, объясняют ему, что принять план Маршалла – значит стать "рабами американских плантаторов".

Колонны рабочих и крестьян устремляются со всех концов страны к столице. Людское море затопило главную площадь города. Над головами демонстрантов – лозунги "Долой план Маршалла!", "План Маршалла – наша смерть".

На заседании парламента выступает лидер Католической партии Гуго Валдис. Он призывает депутатов голосовать за план Маршалла, который сулит обогащение и процветание, уничтожение национальной обособленности, единение всех народов под эгидой атлантической конституции. Фракция правых отвечает на его речь бешеной овацией.

Слово берет Ганна Лихта. "План Маршалла, – говорит она, – это заговор англо-американских поджигателей против знаменосца мира – Советского Союза!"

Однако борьба далеко не окончена. Христина Падера оглашает телеграмму посла Мак-Хилла, которой он сообщает о том, что в страну направлены эшелоны с американской продовольственной помощью.

Увешанный американскими флагами железнодорожный состав мчится по рельсам. На паровозе укреплена надпись: "Поезд мира". На крыше одного из вагонов сидит джаз-банд в военной форме, играет какофонию. Жители страны, стоящие вдоль полотна, не догадываются, что вместе с хлебом, а может, и вместо него состав везет оружие для мятежников.

Продолжение рассказа читайте здесь.