Оригинал материала
Потерянный рай Европы
С одной стороны, ничего удивительно. Дух монархического, мелкодинастийного партикуляризма, своего рода невинность европейского общества XVIII века, как бы зависшего между страшным XVII и бурным XIX, был сметен универсальным принципом Революции, за которой последовал универсализм Империи. При этом, странным образом, именно партикуляризм мелких европейских монархий XVIII века гарантировал поддержание в сохранности, без особых потрясений, универсальных европейских ценностей; эта была крайне сложная система, состоящая из многочисленных разнообразных элементов, идеально друг другу соответствующих. А революционный и наполеоновский универсализм обернулся господством самого страшного из партикуляризмов – национализма, с дальнейшими последствиями в виде национальных революций, Первой и Второй мировых войн и так далее и тому подобное. Еще раз: изысканно-изощренный дореволюционный "старый порядок" в Европе сменился довольно примитивной схемой, выстроенной по принципу "кто не наш, тот против нас"; неважно, кто именно имеется в виду под "нашим" – по крови наш или по классу. В этом смысле сейчас, в 2013 году, мы все живем еще в XIX веке.
Но вернемся к потерявшей невинность Германии. К той Германии, что некогда состояла из десятков княжеств и герцогств, где жили скромные трудолюбивые крестьяне, пасторы, сапожники, профессора античности, философы и поэты, они говорили на десятке наречий немецкого, пили пиво, рейнвейн и мозельское и никогда не задумывались ни о каком "господстве". Это своего рода идеальный мир, мир Гете и Хебеля, мир, знакомый по "Письмам русского путешественника" Карамзина. В него пришел Наполеон со своими разумными универсальными идеями, со своими непобедимыми дивизиями, после чего "Буря и натиск", незаметно грохотавшие где-то в тихих немецких библиотеках, вырвались наружу. И началось. Даже тишайший Иоганн Петер Хебель, писатель, священник, профессор, ботаник-дилетант, сочинявший стихи на алеманском наречии немецкого, печатавший восхитительно наивные истории в BadischeLandkalender и RheinländischerHausfreund, сочинил в 1814 году "Патриотическую проповедь", выдержанную в нехарактерных для него воинственных тонах: "Зри! Восстают и уже восстали во всеоружии немцы, от моря до гор. Все гордые племена немецкой крови, пруссаки, саксонцы, люди Гессена, франконцы, баварцы, швабы, все, кто говорит на германском, и все, кто есть германец, по течению Рейна и до самого до Дуная, все как один, в едином мужестве, одна Земля, одна клятва на всех: Германия будет свободной от чужого ярма и проклятия". Эта невиданная прежде националистическая риторика, как мутная сивуха, влитая в кристально-чистый, трижды очищенный шнапс, ретроспективно испортила многое, сочиненное до того Хебелем. А ведь именно он писал на алеманском наречии немецкого (откуда тогда "один язык"?), именно он прославлял мягкость нравов, именно он сочинил несколько кротчайших прозаических текстов для народных "Календарей", которыми восхищались Гете, Келлер, Толстой, Гессе, Канетти, Зебальд.
В книге последнего (увы, посмертной) я и обнаружил эссе про Иоганна Петера Хебеля. Прекрасно изданный том переводов неопубликованных ранее на английском сочинений В.Г. Зебальда (1944–2001) содержит шесть эссе, посвященных писателям и художникам, которые исключительно важны для автора. В основном это люди, прожившие тихую малозаметную жизнь (Хебель, Келлер, Роберт Вальзер), либо вечные изгнанники (Руссо). Сам Зебальд, сын офицера вермахта, родился в Южной Баварии, окончил университет в швейцарском Фрибуре, потом учился в Манчестере, пытался, но безуспешно, работать учителем в Санкт-Галлене, недалеко от того места, где в психиатрической лечебнице когда-то содержался Роберт Вальзер, вернулся в Британию, там и провел всю остальную жизнь преподавателем европейских литератур в университете Восточной Англии. Поздно начав писать прозу, Зебальд быстро добился признания в 1990-е как меланхоличный описатель европейского сознания, полного ностальгии, ужасов и своеобразного негромкого очарования. В России знают его роман "Аустерлиц", к сожалению, не переведены на русский лучшие, на мой взгляд, книги Зебальда "Кольца Сатурна" и Vertigo. Писатель погиб (точнее, сначала мгновенно умер от аневризмы за рулем, а потом для верности разбился, вылетев в кювет) на шоссе недалеко от Нориджа 14 декабря 2001 года. С тех пор сложился своего рода (почти незаметный для окружающих) культ Зебальда; пишущий эти строки также исповедует его. После смерти писателя, на английском вышли две книги В.Г. Зебальда, как раз во второй из них (A Place In The Country), опубликованной недавно, я и прочитал эссе про Хебеля (история про Дютура – часть этого текста).
Зебальд захотел во что бы то ни стало покинуть родину после того, как ему, школьнику, показали фотографии концлагерей. Никто из окружающих не мог объяснить, что именно происходит на снимках. Когда же объяснили, юный Зебальд решил более никогда не иметь ничего общего с этой страной – кроме языка, конечно. В университет он поехал учиться в Швейцарию, а затем еще дальше – в Англию. В предисловии к A Place In The Country Зебальд пишет (он готовил эту свою книгу еще в девяностые, но не завершил, так как был отвлечен работой над "Аустерлицем"): "Уже добрых тридцать лет прошло с тех пор, как я познакомился с писателями, которые стали героями эссе, составивших эту книгу. Я до сих пор отчетливо помню, как, уезжая в начале осени 1966 года из Швейцарии в Манчестер, положил в чемодан “Зеленого Генриха” Готфрида Келлера, SchatzkästleindesrheinischenHausfreundes Иоганна Петера Хебеля и “Якоба фон Гунтена” Роберта Вальзера". Заметим: из перечисленных трех немецкоязычных авторов, двое – швейцарцы, а один, Хебель, прославился стихами на местном диалекте.
Меланхолия В.Г. Зебальда – не поза и не кокетство. Она порождена беспомощностью частного человека перед ужасом европейской истории, ужасом, который начался 14 июля 1789 года и до сих пор не завершился (хотя, как нам говорят, он закончился 9 мая 1945-го. Как бы не так. Есть еще слово "Сребреница" и множество других подобных слов). Глядя на этот тупой кровавый балаган, частному человеку остается лишь тихо развести руками и побрести куда-нибудь подальше, прочь. Но Зебальд ни в коем случае не эскапист. Он бесконечно возвращается к кровавым полям Европы и всего мира, прокручивает в голове страшные картины, бесконечно рассказывает читателю истории о бельгийском геноциде в Конго, разрушении немецких городов авиацией союзников, расстреле вождей "Пасхального восстания" в Дублине. Это ужас не кричащий, а приглушенный, ведь речь идет о конвейере массовой смерти, где бы он ни работал. Оттого – пусть и немного наивно – сюжет о тихом Иоганне Петере Хебеле, о той, дореволюционной, партикулярной, сложной, невинной Европе повествует о Потерянном Рае, рае, где сочиняли стихи на сотнях диалектов, где слово "немец" означало ученого педанта, где жили Казанова, Вольтер и Сведенборг, где главные войны (это был специальный рай, там убивали) велись из-за чьего-то наследства. Впрочем, бедняга Дамьен наверняка иного мнения.