Оригинал материала
Сфинкс ухмыляется
Сборник с эффектным названием (он унаследовал его от конференции 2011 года, на материалах которой основан, а последовавший за ней в январе 2012-го круглый стол, работы участников которого сюда тоже вошли, именовался в своем роде не менее драматично: "Второе крушение: от распада Советского Союза к кризису либерализма") можно считать не просто исследовательским актом (или совокупностью таковых). Все куда интереснее и важнее: перед нами – интеллектуальный эксперимент, происходящий, не знаю, впервые ли в отечественной умственной истории, но на глазах автора этих строк, кажется, уж точно впервые.
Дело в том, что под одной обложкой, в рамках общего исследовательского предприятия оказались объединены не просто матерые и маститые интеллектуалы с дерзкой растущей молодежью (из двадцати четырех участников сборника – два аспиранта и целых семеро студентов) – этого-то мы перевидали. Нет, важно, что здесь участвуют люди с разными типами исторического опыта. А потому неминуемо – с разным душевным и умственным устройством. Даже если они, получая свое образование – историческое, социологическое, культурологическое, философское, – читали (пусть в разное время) одни и те же книги и учились у одних и тех же преподавателей. Все очень просто: для одних предмет исследования – "советское" – часть личного, биографического, чувственного опыта. Для других (нынешних студентов-культурологов НИУ ВШЭ) – история.
То есть советское рассматривается изнутри двух разных экзистенциальных ситуаций. Одни – об утраченном (или – о том, от чего освободились), другие – об известном лишь с чужих слов. "Край, – как гласит название одной из статей Ирины Глущенко, – где ни разу я не был". Одни – о личном (даже когда о своем – ни слова), другие – о чужом (даже если о нем юному слушателю рассказывали постоянно).
Читатель, таким образом, получает дополнительную интригу. А различается ли понимание советского теми, кто в нем воспитан, и теми, кто сформирован в иных контекстах?
Вообще же "посмертное" существование Советского Союза, изначальной матрицы мировосприятия нескольких поколений, означает примерно следующее: "Насколько и в какой форме, – об этом спрашивают себя сами авторы книги, – продолжается жизнь советских социально-культурных и бытовых практик в постсоветском, капиталистическом обществе?" Более того, препятствует ли советское наследие развитию идущего ему на смену общества (лет двадцать назад все, пожалуй, дружно согласились бы, что да) – или, напротив того, способствует, будучи, например, "элементом, стабилизирующим новую систему", "ресурсом адаптации" к ней? Окончательными ответы на эти вопросы казались (и то лишь массовому сознанию) разве что в 1990 году. Теперь ответы приходится искать всерьез и подробно – и уже ясно, что однозначными и устраивающими так или иначе понятых "всех" они не будут.
Общую позицию авторов сборника – если тут хоть сколько-нибудь можно обобщать – можно назвать скептически-конструктивной. Скепсис – как выстраивание дистанции и отсутствие склонности очаровываться утраченным; конструктивность – как готовность востребовать элементы советского опыта для сегодняшних нужд. Или, по крайней мере, – для понимания устройства человека вообще (в развитии этого направления внимания особенно преуспели молодые авторы).
Самое же интересное – особенно для читателя-непрофессионала, которого волнует не столько рост теории, сколько изменения и приключения самой жизни, – это, пожалуй, отношения с "советским" молодых исследователей.
Старшие озабочены, в первую очередь, подведением итогов первого этапа теоретических отношений с "советским". Об этом, например, – статья Евгения Добренко "О советских сюжетах в западной славистике", где автор, помимо прочего, говорит о слабых местах славистической традиции, о том, что в ней осталось недопродуманным и недопонятым. Не в меньшей степени волнует их и прояснение перспектив изучения своего предмета, нащупывание будущих исследовательских подходов к нему. Этому посвящены "Шесть тезисов об изучении "советского" Ирины Глущенко. "Советское", – пишет она, – следует рассматривать в динамике, а не как статическое целое"; у него "необходимо выделить и осмыслить различные фазы развития". Пора, значит, вывести на уровень теоретического понимания то, что на уровне личной памяти, живого чувственного опыта вообще-то неплохо осознается. Оказывается, исследователям еще приходится напоминать себе, что "жизнь сталинской эпохи радикально отличалась от 1960-х годов, а социально-культурный опыт" этого и внутри самого себя-то не слишком однородного десятилетия, "несмотря на некоторое бытовое сходство, содержательно был совершенно иным, чем во времена "застоя"".
То, что происходит теперь с "советским" под перьями исследователей, можно бы назвать его реуниверсализацией (помните устные и печатные разговоры конца 80-х – начала 90-х о том, что мы выпали из естественного хода исторического развития и надо как можно скорее стать "нормальной страной"?). Из причудливого нароста на теле мировой истории "советское" на глазах превращается в одну из его ветвей, – правда, довольно-таки искривленную, однако произрастившую немало достойных внимательного рассмотрения плодов (насколько ядовитых – вопрос отдельный) и, главное, питаемую общими соками со стволом и иными ветвями. "Специфика советского <…> опыта, – говорит Ирина Глущенко, – состоит не в том, что он противостоит мировым тенденциям, а как раз в том, что в СССР эти тенденции были доведены до предела, принимая зачастую гротескные формы". В данном случае имеется в виду, правда, опыт кулинарный, осмыслению которого И. Глущенко посвятила немало исследовательских усилий. Но к нему ли только это относится? "Необходимо сосредоточиться, – пишет она же, – не на исключительности советского опыта, а, наоборот, на его схожести с мировым". Он может и должен заново быть вписан в большие тенденции мировой истории как их своеобразное преломление. И кто бы мог подумать, что в первой половине 2010-х эта мысль будет еще нова и свежа! А ведь так оно и есть.
Занято старшее поколение исследователей и сопоставлением некоторых ключевых проблем советской жизни с сегодняшними аналогичными проблемами: не пригодится ли что? А как же ему не пригодиться – особенно при том, что, как не раз показывают нам авторы, нынешний мир в очень большой мере обязан своими особенностями именно советскому прошлому. Весьма убедительно это демонстрирует, например, Олег Кильдюшов, представляющий СССР как "машину по производству наций": "Реализация советского проекта, – пишет он, – шла рука об руку с созданием моноэтнических протогосударств для еще не существовавших тогда нерусских наций, которые должны были стать противовесом русскому "великодержавному шовинизму" (Ленин)". СССР сам заботливо подготовил, вырастил собственный крах – он весь оказался в своем роде бомбой замедленного действия: "Распад исторической государственности России в 1991 г. произошел именно по тем линиям, что были прочерчены большевиками в виде республиканских границ, т.е. советские протогосударства успешно выполнили свою историческую функцию".
Национальным проблемам – пожалуй, одним из наиболее существенных среди тех, что были унаследованы от рухнувшей империи, – в книге отдан целый раздел, третий: "Национально-культурное строительство в СССР и постсоветский мир". Здесь Елена Галкина рассматривает русский национализм начала XXI века в свете советского наследия, а Олег Неменский сравнивает две "фабрики строительства наций": "советский мультинационализм" с современной Российской Федерацией.
Молодые же ступают на советскую территорию как на новооткрытую, неведомую землю, будоражащую исследовательское воображение и требующую нового описания. Все они, кстати сказать, руководствуются мыслью, высказанной в начале книги Ириной Глущенко, согласно которой "одним из подходов к изучению советского может быть попытка понять его через повседневность". (В том же, программном для сборника, тексте есть, однако, и вот какая интригующая мысль: "<…> мало в каком обществе повседневно-бытовая сфера жизни играла такую большую роль и занимала так много места в жизни людей, как в СССР". Что же, Советский Союз превзошел в этом и нынешние потребительские общества? И какие другие, отличные от повседневности и быта, сферы занимают основное место в жизни людей, принадлежащих к другим обществам? Ответ на эти вопросы было бы интересно получить в виде сравнительного исследования.)
Без домысливаний (включая довольно фантастические) и экзотизации, конечно, дело никак не обходится. Под уже упомянутым названием "Край, где ни разу я не был…" Ирина Глущенко – читавшая курс по культуре повседневности советского периода студентам НИУ ВШЭ, которые родились в основном в 1991 году, – собрала высказывания своих слушателей об исчезнувшей стране. Образы и оценки колебались от идеализации ("в моем представлении люди были более альтруистичные, заботливые и в целом были ближе друг к другу") до прямо-таки страшилок ("Если попытаться представить себе утро в советском рабочем пригороде, то мне кажется, что мы увидим почти марширующих, спешащих на свое рабочее место одинаковых серо-черных людей"; "Советское” для меня – это репрессии, страх и ужас, методичное избавление от мыслящих людей"). Но в целом ощущения респондентов свелись, замечает Глущенко, к одной главной формуле: "Советский мир ни на что не похож". "Люди жили, – пишет один из отвечавших, – по совсем другим законам, имели другие цели…". "Мне всегда кажется, – признается другой, – что это какая-то загадочная эпоха". – "Невозможно несколькими словами описать, – отчаивается третий, – что это такое".
Что касается собственно исследовательской работы, то новому поколению "советологов" даже не приходится проводить работу остранения – оно счастливо дано им фактом рождения, главное – пользоваться. Происходит – вот прямо сейчас, когда родившиеся после СССР достигли интеллектуально-активного возраста, – реинвентаризация советских практик. Выросший в советское время с удивленным интересом – чувствуя себя немного аборигеном под пристальным взглядом этнографа – прочитает, например, статью Ивана Куликова о том, как "вещь в советской повседневности" меняла свои значения и функции. Петр Мазаев расскажет, как то же самое – обретение и обживание новых функций – поневоле происходило после краха СССР с такими успевшими накрепко сложиться в советскую эпоху, тяготеющими к косности и консервативности институциями, как историко-культурные и художественные музеи. Мария Мирская прояснит для читателя значения, которыми обрастал в советской повседневной культуре автомобиль. Гиляна Басангова реконструирует покупательскую психологию 1960-х годов, рассматривая ее на примере героя повести Анатолия Рыбакова "Каникулы Кроша" (наблюдая, как бедолага-герой, сам того не желая, покупает кучу ненужного, читатель не без изумления застает себя за пониманием того, что с переменой социального и экономического контекста психология покупателя, его слабости, инерции и внушаемости, оказывается, не так уж изменились).
Так стало ли советское после всего сказанного понятнее сегодняшним людям – или, напротив того, будучи подвергнуто (внимательному и умному) препарированию, оно в результате этого еще больше отделилось – и отдалилось – от нас? Состоялось ли заявленное в названии круглого стола, давшего для сборника часть материалов, "второе крушение" – теперь уже постсоветского мира – или оно только еще предстоит нам? Заметим, что открывающее книгу предисловие Бориса Кагарлицкого называется не как-нибудь, а "Загадка советского сфинкса". Сфинкс – животное, как известно, химерическое – таинственно ухмыляется в ответ.