Почему писателей девушки не любят: Наш современник между "хочу все" и "не хочу ничего"

А потому, что он нынче вялый...

Потому что, с облегчением сбросив с себя неудобоносимую ношу миссии, отказавшись от непосильной роли Учителя Жизни и Властителя Дум, молниеносно усвоил роль чуть менее пафосную, но такую же для нашей культуры традиционную - роль глубоко оскорбленного жизнью Неудачника.

И нет бы в груди его клокотал священный и творчески плодотворный гнев, нет бы изрыгал он громогласные проклятья "городу и миру", имея в сознании романтический образ "другой жизни". Увы - он трезвый скептик и точно знает, что вся жизнь - здесь, и гневаться на нее для сердечно-сосудистой системы опасно. Любимое его стихотворение - "Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...", правда, читает он его не с трагической блоковской интонацией, а с бодреньким злорадством искушенного циника.

...Видит бог, как я - критик вообще-то конкретный и библиографически приземленный - не люблю работать в жанре абстракций и обобщений. И если уж завел такую волынку про современного писателя "вообще" - то основываясь на приличном кургане прочитанных недавно книг, причем книг "хороших", то есть отмеченных знаком таланта и мастерства. Хоть по вертикали перечисляй (от Бутова и Бакина до Уткина и Яркевича), хоть по горизонтали (от обеих Садур до Слаповского и Сорокина). Ей-богу, застрелиться хочется, а поскольку я еще и историю родной литературы помню, то со страхом думаю: ужо доскулятся, свалится на их голову какой-нибудь Горький и скажет: "Человек - это звучит гордо". И ему поверят, потому что очень хочется в это поверить.

Да, в сущности, он уже и пришел, этот Горький, правда, коллективный, и скоренько был отведен в нужный офис коммерческого издательства, пекущего боевики про "Бешеных", "Меченых", "Слепых" и т.д. - имя же им легион.

Всю эту стряпню можно и брезгливо презирать, и холодно "отводить" ей место на нижних этажах культуры, одного только нельзя не признать - высокой социальной "энергетичности" всего этого чтива. Его авторы и его герои откровенно вожделеют - денег, баб, жратвы, крови, справедливости, жареной луны, черта в ступе, и не "как бы", а "реально, грубо, зримо".

Оно конечно, человек, который говорит "хочу все!" - опасен, но человек, который говорит "ничего не хочу" - просто скучен. "Виагры" ему, что ли, сердечному, купить, чтоб не мучился так...

Да, как самому мне ни странно, я хочу обвинить современного высокоумного и чертовски талантливого писателя в полном отсутствии какого бы то ни было социального тонуса и, кажется, понимаю, почему и как это все с ним случилось, почему он так скоропостижно переместился из первых рядов борцов за правду в маргинальный обоз, где унылые циники вяло пересмешничают, напевая "уж не жду от жизни ничего я...".

Случилось это между 1989 и 1992 годом, то есть когда доживала свои последние деньки советская власть, а власть новая начинала с широких шагов и, натурально, порванных штанов. Это были годы бешеной популярности по-американски самодовольной и глуповатой статьи Френсиса Фукуямы "Конец истории", от которой, в чем я твердо убежден, "есть пошел" наш массовый постмодернизм.

Шабаш, история кончилась, культура стала музеем и библиотекой, возникновение чего-то принципиально нового в той и в другой невозможно, стало быть (очень по-русски решило пишущее большинство) можно расслабиться. "Постмодернизм" был принят прежде всего на каком-то элементарном бытовом уровне: все хаотическое и неоформленное, что всегда клубится в сознании мало-мальски талантливого художника, все черновики и наброски получили санкцию на существование, и всякий неряшливый текст, над которым попросту не работали, можно теперь было списать по ведомству "постмодернизма". Вот, прежде всего, почему этот "народный постмодернизм" в кратчайшее время стал невероятно моден, и в толпах его приверженцев совершенно затерялись одинокие фигуры упертых фанатиков - "концептуалистов", "метафористов", "поставангардистов", переживших перед тем короткий период холодноватого интереса "литературной общественности" ("чего-то там роют мужики - непонятно, но круто").

Парадоксальным образом постмодернизм, требующий от своего приверженца некоторой рафинированности и владения языком культуры отнюдь не на уровне школьного курса МХК, стал в России самым "демократическим" из наличных "измов", переплюнув по массовости великий и ужасный реализм.

Дальше получилась вещь смешная и поучительная.

Помните старый анекдот про студентов консерватории? Встречаются двое:

- Ты что хмурый такой?

- Дипломную симфонию пишу - не получается.

- Подумаешь, проблема! Перепиши задом наперед последний опус своего педагога, и дело с концом!

- Да уже пробовал...

- Ну?

- Первая симфония Чайковского получается...

Вот так и наш постмодернист, бросившись переписывать вдоль и поперек, задом наперед и передом назад все, ему известное, в ударно короткие сроки исчерпал свой наличный культурный запас. Исчерпавши оный, писатель понял, что мировая культура (а не его представления о ней) бедна, худосочна и мертва, никакой не "пир духа", а "ночь - улица - фонарь - аптека", о чем, впрочем, он и раньше догадывался. Чем не повод для мировой скорби, скепсиса и цинизма? Если культура так подло "кинула", что же говорить об истории и так называемой "общественной жизни"? История (сам Фукуяма сказал!) кончилась, а "общественная жизнь" прочно и навсегда ассоциирована с комсомольскими "поручениями" и коммунистическими субботниками, то есть с пошлостью, ложью и лицемерием, и от нее надо держаться подальше, потому как "все равно обманут". Да и дешевле это - держаться подальше, поскольку можно позволить себе роскошь не иметь "взглядов", не вставать на "позицию", не нести никакой ответственности за сказанное и написанное. Взять хотя бы недавнюю историю с развалом питерского "Постскриптума", когда два соредактора из трех (С. Лурье и Т. Вольтская) ушли из-за публикации антисемитской статьи Виктора Топорова (то есть - редчайший случай! Проявили чувство ответственности). И что же? Они ушли, статья напечатана. Топоров самодовольно рассказывает везде, какой он молодец и как он, в отличие от всех, "свободен", а поступок Вольтской и Лурье оценивается большинством как проявление старомодного прекраснодушия и нелюбимое нынешним многогрешным писателем чистоплюйство. Попробуй-ка скажи где-нибудь в литераторской компании, что приличному человеку должно быть просто стыдно печататься в бондаренковском "Дне литературы" или ганичевской "Роман-газете. ХХI век" рядом с количественно преобладающими зоологическими антисемитами. И что услышишь в ответ? В лучшем случае "Володя Бондаренко - человек вообще-то хороший", в худшем начнут нести злобную чушь о "либеральной жандармерии" и "свободе". Помилуйте, господа! Какая там "жандармерия" - вопрос скорее для санитарной инспекции, проблема личной гигиены. И каждый, разумеется, свободен мыть или не мыть руки перед едой, сидеть или не сидеть на одном поле...

"Свободу" нынешний писатель почему-то понял как разрешение не иметь мировоззрения (пишу это страшное слово и думаю: о боже, чего только мне не скажут по этому поводу). Между тем я, например, понимаю свободу как право иметь и отстаивать любое мировоззрение (кроме откровенно антисанитарных). Но - иметь! Не для внешнего, а для внутреннего употребления, чтобы видеть мир четко, а не сквозь полупохмельный туман. И опять же я не о "политизированности" и "аполитичности" говорю, а о самоидентификации либо с миром культуры (с ее дисциплиной, ответственностью и, простите, "рациональностью"), либо с миром "натуры" (где хаос, энтропия, сладострастное гниение и ленивая "воля" вместо трудоемкой "свободы").

Вовсе я не призываю писателя "отмечаться" на злобу дня, творить агитки и учить массы светлым идеалам либерализма или там социал-демократии. Пусть он, сердечный, хотя бы знает, что это такое. Может, тогда он поймет, что такое он сам, а понявши, догадается, чего же он в действительности хочет - "самовыражения" или креветок под пиво.

Может, тогда его и девушки полюбят и не будут изменять ему с Птибурдуковым, Доценко и Кивиновым...