Оригинал материала
Возьми на войну карандаш!
Bиталий Тимофеевич Давыдов - художник, путешественник и солдат Великой Отечественной войны. Его мастерская на девятом чердачном этаже дома в московском районе "Измайлово" с недавних пор одновременно и место его работы, и место жительства. Восьмидесятилетний солдат покидает ее теперь редко-редко. Он уже не может обойтись без деревянной палочки, совершать долгие походы ему трудно, зато он может вволю путешествовать по коридорам мастерской, где на стенах висят картины - кусочки прошлой жизни двадцати одной страны. (Советский Союз, разумеется, представлен во всем своем масштабе - от Крыма до Чукотки.)
Есть люди, напоминающие пыльное от давности стекло "фонаря" в потолке его мастерской, сквозь которое уже плохо различимо и синее апрельское небо, и облака. Виталий Тимофеевич - другой. И я по его картинам, по его рассказам, по его письмам отчетливо вижу Москву сорок третьего, битву в Буде, молодого художника, влюбленного в венгерскую девушку. И осознаю, что его мастерская - зримый музей, увешанный картинами военных и мирных лет, скрывающий в шкафах множество фронтовых писем, рукописей, бережно сохраненных и подшитых в несколько томов. А в этих строках - такая любовь!
Письма, согретые теплом родных, долетали тогда до фронта всего за неделю, а иногда и за пять дней. Это сейчас уже старомодная почта, как одряхлевшая склеротическая старушка, если не потеряет послание, то доставит его адресату с опозданием на кучу событий. Для электронных сообщений не существует ни времени, ни расстояний, но все же электронная почта не дает почувствовать главного - прикосновения любимой руки. Не даром ведь ее прозвали "мылом".
Быть может, именно письма мамы и отца Виталия Тимофеевича Давыдова помогли в пору тяжелейших испытаний сохранить юному человеку в себе человека. И художника.
Перед войной, учась в школе, он посещал сразу семь студий. Академик Грабарь после просмотра его работ заключил, что Давыдова можно принять в училище без экзамена, а по графике - сразу на третий курс. Но в сорок первом Давыдов успел только закончить среднюю школу. Вспоминает: "Сначала был ужасно подавленным. Очутившись в сталинградском пекле, сразу начал писать письма родителям. И эти первые письма обнаруживают во мне, тогдашнем - придавленного обстоятельствами мальчишку. Хоть я до войны и прочел чуть ли не все книги раздела искусствоведения Ленинской библиотеки, в письмах я не поднимался выше окопов, выше земли". А потом вдруг в письме как-то сам собой нарисовался робкий пейзаж окрестностей Ростова. Родители подбадривают сына. Мама высылает чернила в таблетках, распотрошенную кисточку в конверте. Отец пишет специально для сына развернутую рецензию с московской выставки. Нестандартную и прогрессивную, говорит сегодня Виталий Тимофеевич, и соответствующую нормальному человеческому восприятию, поскольку эта рецензия была свободной от идеологии.
Уже после войны Виталий Тимофеевич поблагодарит работников военной цензуры, которые не уничтожили, не изъяли из писем его карандашные наброски и этюды. "Я все время был под угрозой штрафной роты, поскольку было запрещено уставом что-то зарисовывать, передавать в письмах", - говорит он.
На одном из рисунков - немцы с искаженными лицами. Лица обезображены не потому, что это - враги. "Шел бой под Будой, - вспоминает Виталий Тимофеевич. - Немцы были блокированы, им сбрасывали на парашютах шпроты, кули с мукой и наградные кресты, но мы-то знали, что они дошли до окончательной степени деградации. Я столкнулся с ними, когда они выходили из Буды подземным ходом, о котором нам ничего не было известно".
"Трудно представить, чтобы кто-нибудь из нынешних "контрактников" делал в Чечне наброски, писал историю", - добавляет Давыдов, проводя четкую границу между войной прошлой, своей и нынешней, чеченской.
Уже накануне его демобилизации из Венгрии, а потом и из Австрии, полетели домой странные письма. В каждом Виктор Давыдов возвращал родителям их письма, которые до этого хранились в вещмешке и с которыми он не расставался. Удивленный отец телеграфировал в оперативный отдел: "Что происходит с сыном?" На разговор Давыдова вызвал майор. "Я рассказал ему свою историю, и что потерял за эти четыре года, что я, вместо того чтобы учиться, писать пейзажи и натурщиц, воевал. И поэтому уже никогда не буду художником. И что от этого тяжело на душе..." После того спасительного для него разговора Виталий Тимофеевич написал портрет майора Зуева - Степана Никитовича. Майор, впервые за годы войны посмотревший на себя, подписал рисунок: "Се есть Никита Степанович". Так звали его отца. А разговор с Зуевым оказался судьбоносным.
После войны письма и рисунки пролежали двадцать лет в старом диване на даче. Потом художник привез их в Москву. Академик Илларион Голицын долго рассматривал военные "трофеи". Сказал: "Это самое главное из того, что ты сделал".
Теперешняя мастерская Виталия Тимофеевича меньше всего похожа на какой-нибудь музей с застывшими и обесцвеченными от времени вещами. Но он упорно называет ее музеем одного человека. В хранящихся здесь абсолютно частных вещах - письмах, карандашных набросках, картинах и дневниках - точно угадывается эпоха. И история одного человека на той войне.
Родной мой Витя!
До получения твоего письма я как-то спокойнее себя чувствовал в отношении тебя. Полагал, что ты находишься в иной обстановке. Ты же такие вещи сообщаешь о себе, что чувство тревоги и волнения ни на минутку не покидает. Все думаю и думаю о тебе. И разные мысли приходят в голову. Одно-единственное желание у меня - скорее увидеть тебя, чтобы скорее ты был с нами. Это чувство у меня как-то обострено еще и потому, что я давно видел тебя. Что уходил ты в армию, будучи вдали от нас, особенно вдали от мамы - твоей постоянной покровительницы. Одно несколько сглаживает остроту переживаний - это сознание, что мы разделяем участь миллионов. Каждый из нас верит, да это так и есть, что этому придет конец. Твой папа. Краснодар.
1 апреля 1943 г.
Папочка, дорогой мой, здравствуй!
Какой ты у меня хороший! Чувство большой сыновней благодарности и любви переполняло мое сердце, когда я читал полученные в один день письма из Краснодара. Мне даже неловко становится перед товарищами: привозят из роты письма, а я один забираю корреспонденцию.
С момента, когда мы перестали находиться в беспрерывном движении, я начал рисовать. И, знаешь, довольно удачно. Чувствую, что почти за два года ничего не растерял, а наоборот, то, что было - настоялось, получился стиль более твердым. Я был бы очень рад, если дошел бы по почте мой автопортрет. Если эта проба удастся, я буду тебя, папа, радовать часто такими вещами...
Ну, я расписался о рисовании, словно нахожусь в творческой командировке. Чтобы у тебя не получилось ложного представления, я сделаю кое-какие добавления. (Далее вычеркнуто цензурой.) Живем дружно. В основном, молодежь 23-24-25 гг., но есть и старые. Например, в нашем отделении телефонист 1892 г., да еще без пальца на правой руке, с больными почками. Но солдатская жизнь сравняла и старых и малых. Взять хотя бы Афонина - отец двух взрослых детей, а как опустился. На гражданке вроде начальником ж/д станции работал. А сейчас живет только удовлетворением утробы. С самой Астрахани ловится в воровстве кусков хлеба. Но когда посмотришь на этого дядю: здорового, крупнолицего, темного, с белыми лошадиными зубами, жующего хлеб с сияющими при этом детским восторгом глазами - прощаешь ему многое...
Виталий. Ростов.
26 апреля 1943 г.
Сыночек Витенька!
Сегодня я получила, кажется, первое письмо, в котором ничего не вычеркнуто, а то вычеркивают очень большими кусками, иногда плохо и можно прочесть: "Вчера получили по 30 гр. шоколадных конфет, давно таких не ел". Я знаю, сыночек, что ты любишь сладкое и что дали мало, но чем эта фраза помешала цензору?
...А будет время, когда даже слово "война" выйдет из обихода, да только когда? Эту войну пережить необходимо, нужно, и заживем мы тогда полной жизнью, сыночек. Ты будешь художником, а я просто мамой.
Твой автопортрет стоит на тумбочке. Очень печально ты смотришь оттуда. Жду еще, только с более веселыми глазами. Сегодня посылаю тебе книгу бандеролью "Падение Парижа" Ильи Эренбурга. Целую крепко, крепко. Мама.
16 мая 1943 г.
Дорогой Витя!
Несколько раз принимался писать тебе письмо и каждый раз что-нибудь помешает. Прошу не обижаться. Мама тоже очень занята, то бегает по магазинам, то сидит до глубокой ночи над вязанием, выполняя свою норму. Живем мы по-прежнему, с питанием устраиваемся сносно вполне, занимаемся огородом, думаем о зиме. Уже заготовили на зиму дрова 3 к/м. За все время только последний выходной день отдыхал. Ездили с Ниной на выставку трофейного оружия в парк культуры и отдыха. Много интересного увидели, а вечером был в парке Сокольники на футбольном матче ЦДК - Спартак. Самым интересным был финал. Когда закончилась игра и ЦДК оказалась в проигрыше, болельщики, недовольные решениями судьи, стали его мутузить, избили. На следующий выходной поедем опять на огород полоть. Думаем и говорим частенько о тебе, хотелось бы тебя скорее увидеть. В последнее время в Москве проводилось много всяких художественных выставок. Москва живет и большой культурной жизнью (и выставки, и театр, и музыка, и парки, словом, все), но, к сожалению, пользоваться не приходится. И в мирное время не удавалось, а теперь тем более. Целую, твой папа.
1 июля 1943 г.
Добрый день, мой дорогой папочка!
Очень рад твоим письмам. Как бы мне хотелось сейчас, чувствуя себя взрослым, быть вместе с тобой, но только не на войне, а после. На войне я не представляю этой встречи, да и если бы она произошла, то не с полной радостью. Разве вздохнешь свободно, во всю грудь, пока не доделано трудное и жизненно важное дело - победа! Это одинаково для тебя, для меня, для всех. Для тебя даже больше - неутомимый труженик, мой великий гражданин папа. Отдельно в конверте посылаю рисунок, сделанный в землянке на контрольной станции.
Нравится мне ваша трудоемкая затея с огородом, только жалко вас: земля неблагодарная! Крепко жму руки и целую. Твой сын Витя.
1 июля 1943 г.
Дорогой Витя!
С тревогой следим мы за тем участком фронта, где находишься ты. Пока у вас продолжается затишье, надолго ли? У нас совершенно спокойно. Внешне Москва выглядит почти такой же, как и до войны. Только меньше людей, толпы, не такое движение. Но такая же чистенькая, умытая, такие же зеленые парки. Так же идет духовная жизнь - театры, концерты, кино, устраиваются выставки, читаются лекции, существуют танцевальные площадки, играют оркестры, люди смеются, радуются и огорчаются (горе обычно прячется, его на улице не обнаружишь). Люди работают много, работают для фронта, работают для себя (всеобщий огородный психоз). Дети подрастают, взрослые стареют. К сожалению, это относится и к нам с мамой. Мы, вероятно, настолько изменились, что для тебя покажется резкой перемена. Ведь уже скоро полтора года, как я тебя не видел.
Целую. Пиши. Твой папа.
9 июля 1943 г.
Сыночек Витенька!
Вчера получили от тебя два рисунка "дерево" и "автоматчика". Автоматчик очень хорошо нарисован и отработан просто замечательно! Папа от рисунков был в восторге, наутро все их собрал, прибавил твой автопортрет и потащил на работу показать и похвастаться. В воскресенье я его долго собирала на выставки. В Третьяковке и на Кузнецком он был, видел все картины, о которых ты писал. Написать о выставке еще не собрался, времени не хватает. После выставки побежал на футбол, а попал "случайно" в театр. В обыкновенные дни он занят и день, и ночь. Мама.
20 июля 1943 г.
Здравствуйте, мои бесконечно
дорогие!
Путь, который я прошел за время своего молчания, очень труден. Настолько труден, что многие впечатления пережитого и виденного утонули в тумане усталости. Форсирование многих рек, грязь и бездорожье и еще многое и многое пришлось преодолеть. Не помню, какого числа мы вошли в маму городов Одессу. Борьба на подступах и само вступление выражалось в очень феерических и эффектных картинах. Трудно, не видя, представить, как сгорают подобные города... Но вот мы вошли в Одессу. На протяжении двух-трех километров по всем улицам, ведущим к станциям, стояли немецкие машины на ходу с кузовами. Любители заводили машины и носились по городу. В кузовы понабивались худые и обросшие мужчины, повылазившие из катакомб. Проходили с баянами в какой-то лирической медлительности победители... Продолжу. Сейчас как раз уходит почтальон. Виталий.
17 апреля 1944 г.
Здравствуйте, мои дорогие!
По поводу своего фотоизображения скажу, что сам я почти не замечал своего "старения". Право, здесь на фронте мы все одинаковы - юнцы и старики. Не знаю вот только, кто отсюда выйдет молодым? Школа тяжелая!
Мысль о возможности когда-нибудь попасть домой всем нам кажется настолько сказочной, что ее - словно договорились - избегают. Иногда мне кажется, что я безвозвратно погиб для жизни - для достижения мастерства, высот в искусстве. Сколько пропало уже лет! Утешаю себя мыслью, что моя жертва оплачивается победой, которая, может быть, принесет долголетнее благо и мир следующему поколению молодости. Витя.
10 августа 1944 г.
Сыночек Витенька!
Давно от тебя нет писем. Я на этот раз что-то плохо держу себя в руках. Кажется, что вы так далеко, а когда я посчитала по карте от западной границы Украины, всего только 600 км. Выходит, что меньше чем за сутки можно быть у себя на родине. Это открытие меня вначале даже удивило. Ваш путь вперед был таким тяжелым и таким длинным. А возвращение пусть будет легким и быстрым. Мама.
4 апреля 1945 г.
Здравствуйте, мои дорогие!
Вчера я пережил значительную утрату - потерял свой фронтовой альбом, включающий в себя рисунки, сделанные за период днестровской обороны. День начался улыбкой солнца, умытого предшествующими дождями. В ожидании переправы через Дунай мы почти без работы. Мадьяры совершают глубокую ошибку: бегут сломя голову (особенно обеспеченный класс), бросая все нажитое. Конечно, нам ничего этого не надо, но любопытство тянет рассмотреть во всех деталях обстановку зарубежной жизни. Мы в этих домах не первые и там царит невообразимый хаос...
Приказ - переправляемся через Дунай. Появилась вражеская авиация. По свинцовым водам Дуная пополз ядовитый туман - маскирующая завеса. Кашляя и чихая, погрузились на паром, и боевой катерок поволок нас на другую сторону. Приятно смотреть, как славяне преодолевают все трудности. Будто бы слаженная музыка руководит напряженной работой. Несколько дней тому назад эту реку приходилось брать боем. Сегодня она будто бы искони русская, и на Дунае наши бойцы ведут себя могуче и уверенно. Ваш Витя.
12 декабря 1944 г.
Витя, дорогой наш!
Что ты с нами сделал. Поступок твой нельзя ничем объяснить. Ни я, ни мама его не понимаем. Лаконичные слова твои заставляют только страдать, волноваться, переживать, а маму - лить слезы. Что означает возвращение наших писем? Ты упоминаешь об отсутствии воли. Откуда это у тебя? Страшно мучает нас незнание того, что с тобой происходит. Или ты перестал верить в нашу любовь к тебе? Пойми же, что кроме мыслей о тебе нет другой жизни. Знаешь ли ты, что последние два месяца я вынашивал мечту поехать к тебе. Теперь, когда пришла победа, другая мечта заполнила нашу жизнь - твое возвращение. Обращаюсь к твоему благоразумию, ко всему хорошему, что в тебе заложено, наконец, к твоему сыновьему долгу, чтобы ты был и остался таким, каким был всю суровую войну, - любящим сыном и другом. Твой любящий отец.
12 мая 1945 г.
Здравствуйте, мои дорогие: папочка, мамочка и Ниночка!
И вновь, и вновь мы летим на крыльях победы вперед на запад. Сколько нового сейчас предстает перед моими глазами, так много картин, что новые накладываются на старые, стирают их. Дело в том, что сейчас здесь, где мы двигаемся, происходит колоссальное передвижение народов. Полчища мадьярских солдат двигаются по дорогам навстречу нам с обозами техники, безо всякого конвоя. С ними же двигается немного меньшее количество цивильных мадьяр, которые уходили до границы, а теперь движутся назад на свои родные места. На дорогах пробки. В воздухе непрерывный рев и гул моторов, крепкий русский говор. Словно лавина, обрушившаяся с гор, увлекая с собой все попадающееся на пути, устремилася русская сила. Венгры, оказавшиеся в этом потоке, подобны щепочкам разбитого корабля в бушующем море. Они совершенно растеряны и потрясены. Солдаты стараются затеряться среди цивильных, а цивильные жмутся ближе к защитникам своего отечества, которые имеют вид бледный и весьма не геройский. Наши беспрерывные удары крайне измотали их... Один лысый мадьяр в очках остановил меня. Он оказался врачом. Он мне пытался передать мысли, которые пришли к нему сейчас в голову: Салаши... Гитлер... И гневно тряс кулаками, чертил пальцем в воздухе петлю и обнимал себя за горло. Я ему сказал, что кулаками надо было размахивать, когда мы подошли к Венгрии, а не теперь, когда уходим. Любящий вас Виталий.
8 апреля 1945 г.
Здравствуйте, мои дорогие!
Относительно медленно, но двигаюсь к вам. Теперь лозунг - "Вперед, на восток!" Австрийские вершины опустились за горизонт, утонули в море зеленеющей венгерской равнины. Так же и фронт остается где-то все дальше и дальше. У меня создается такое впечатление, что мы его оставили и движемся в глубокий тыл. Туда, откуда мы начали свой путь... Итак, привет и поцелуи. Ваш Виталий.
10 июня 1945 г.