Весну встречают кирпичами

На сцене – человеческая стая. Оборванные, в меховых шапках, ветхих башмачках. То сбиваются в кучку, то рассыпаются по сцене, то начинают метелить кого-то мокрым полотенцем – хлестко, капли падают на пол. Один зашивает другому пораненную голову красной ниткой, а тот вздрагивает, хмыкает, пищит. Такой человеческий звереныш. Тварь божья.

Здесь нет действующих лиц, характеров, сюжета. Но есть весна. Ее приход. Ее восприятие людьми. Их радость.

Внятной логики в этом спектакле тоже нет. Отношения между существами, встречающими весну, меняются ежеминутно. Да и отношениями их назвать нельзя, это бессвязные порывы – то приласкать другого, то отметелить его полотенцем, то сообща построить дом, то разбить стекло лбом. Связи между эпизодами тоже нет: это как узор на песке, который остается после морской волны. Накатывает другая, узор меняется, можно им полюбоваться. Через минуту он исчезнет под другой волной. Если в этом спектакле и есть логика, то это логика наступающей весны. Она заставляет этих существ выходить на улицы, и, озираясь, нет ли кого, тайком целовать землю, раскачиваться на качелях, мычать, визжать и декламировать.

Здесь равно важен приход весны и маленькая ранка на голове мальчика, чья-то смерть и то, как аппетитно жрет белокурая девушка булку, жадно запивая ее молоком.

Визг на сцене часто стоял такой, что сидящие в зале петербуржцы зажимали уши, а когда актеры перебрасывали друг другу кирпичи или стегали полотенцем женщину, раздавались тихие возгласы: «Какой ужас!» Понятно, почему на репетиции один из актеров получил травму: здесь ходят по тонкой доске, перебрасываются кирпичами, разбивают стекла головой.

Спектакль состоит из коротких этюдов. Вот вышла девушка. Остановилась, почесала нос об колено, прищурилась. Парень пытается заигрывать с ней, она смущена. На мгновения – бытовая конкретность, психологическая достоверность. Характеры обретают очертания, чтобы после раствориться, измениться, перейти в свою противоположность. Как пузыри на воде, когда идет дождь: вздуваются, лопаются, возникают вновь. Эти постоянные превращения персонажей связаны с движением весны, с трелями соловья, которые слышны за сценой, со звуками музыки.

Все, что касается изобретений цивилизации – вещи, одежда, орудия труда, – в этом спектакле теряло определенное значение и назначение. Обретало дурную многозначность, использовалось как угодно. Но, например, булыжник, вода, земля – ничего не обозначали, ни к чему не отсылали, ни на что не намекали. Они совершенно однозначны и не обладали никаким метафорическим или символическим зарядом. Если на деревьях распускаются листья – это значит, что листья распускаются, что будет весна, будет радость. В новом спектакле Някрошюса – прямота и пафос, почти невозможные в сегодняшнем театре.

Някрошюс не шлет залу зашифрованных посланий. Режиссер в этом спектакле «раздевает» человека, оставляя в кругу вечно повторяющихся событий – весна-зима-лето-осень, рождение-любовь-смерть. В финале один из тех, кто встречал весну, наклонится и уткнется головой в тарелку, доверху наполненную землей.