Иль он не прав?

В театре на Сретенке проходят предпремьерные показы спектакля Анатолия Васильева «Моцарт и Сальери». Два года «Школа драматического искусства» не играла этот спектакль. Причина – трагическая гибель актера Владимира Лаврова, исполнителя роли Сальери.

О возобновлении Анатолий Васильев объявил еще в апреле. Тогда же объяснил, почему два года не играли этот спектакль: сложно найти и воспитать актера, который заменил бы "носителя стиля" – Владимира Лаврова. С новым Сальери, актером Александром Яцко, Анатолий Васильев работал над ролью с осени прошлого года. Результат показывает сейчас в театре на Сретенке, но пока для очень узкого круга – полную премьеру можно будет увидеть осенью.

Уникальное пространство сретенского Манежа (раньше "Моцарта" играли в узкой комнате на Поварской) также изменило спектакль. Он стал на полчаса длиннее. И не только потому что увеличились музыкальные фрагменты из Моцарта в исполнении ансамбля «Opus Post» под управлением Татьяны Гринденко. В новом интерьере куда просторнее зазвучал и "Реквием" Владимира Мартынова (ансамбль древнерусской духовной музыки «Сирин»), по-прежнему разбивающий спектакль на две неравные части: до "Реквиема" Сальери готовит преступление, после – расплачивается за него, пытаясь записать ноты под диктовку скрижещущего трезубцем черта.

Но "Реквием", торжественно и светло звучащий в храмовом интерьере "Манежа", и собственно спектакль не так уж легко притираются друг к другу. То есть, войти в "Реквием"- легче легкого: подгулявших в трактире Моцарта и Сальери отсекает от зрителя черный занавес, падающий словно с небес. Когда «внезапный мрак» развеивается, на сцене сидят певцы и музыканты. Хор – на двух крыльях белоснежной лестницы-стремянки. Внизу – скрипки, виолончели и контрабасы. Мистерия с певчими в изумрудных нимбах, монахами в черных одеждах, священниками, пляшущими чуть ли не трепака – действует на зрение как апофеоз. На слух – как пенье райских птиц. На чувства – как выход в то самое просветленное, сакральное измерение, о котором так неловко говорить в суе и после которого хочется только молчать.

Впрочем, вполне возможно, эта трудность "возвращения" в маленькую трагедию, где не музыка сфер звучит, а говорят словами – да еще такими, разъятыми "как труп" – Анатолием Васильевым запрограммирована. Вкусили гармонии – и к нуждам низшей жизни. К страстям. Что трудно.После «Реквиема» ждешь и не дожидаешься той самой тишины, с которой и начинается спектакль. Эту пустоту как мертвую точку долго то ли ждет, то ли ищет в себе Сальери. В белом накрахмаленном камзоле с комичными, как крылья бабочки торчащими фалдами, он выходит на сцену, садится на стул и долго молчит. Так «молчат», добиваясь отрешенности от всего личного, суетного, человеческого, танцоры буто и шаманы. Очевидно, сходная задача у Васильева – прежде чем актер вытолкнет из себя текст, он должен освободиться – и от опыта прежних интерпретаций пушкинского слова и от самого себя. Сухой, как кашель, резкий, как удары плеткой, с акцентами на ударных гласных, по сути, мертвый текст выталкивает из себя Сальери. Выталкивает, никак и ничем его не интерпретируя – ни мимикой, ни жестом, ни выразительной интонацией. Как будто помимо воли, как будто наперекор желанию молчать.

Сальери Александра Яцко красив, как когда-то Сальери Владимира Лаврова: рост, стать и чеканный профиль. Рыцарь в белых одеждах, служитель прекрасного он обнаружил изъян в себе и в мире. Его задача – вернуть утраченное равновесие. Алхимик и труженик он заполняет паузы опытами: опускает металлическую пластину в склянку с жидкостью, поджигает ее на спиртовке, наблюдает синее пламя и стучит молоточком по пластине. Смерть Моцарта готовит как очередной опыт – вынимает из коробочки черный крест, взвешивает его, откупорив, выливает яд Изоры в хрустальный бокал. Сальери убивает – как священнодействует, а священнодействует, словно играет свою "простую гамму". Все рационально и методично: добившийся совершенства, добравшийся до профессиональных вершин Сальери согласно какому-то закону должен теперь спуститься вниз. Убить Моцарта и тем самым восстановить гармонию – в себе и в мире.

Два крыла лестницы, на которой рассадит режиссер позднее певчих птиц словно вторят этой музыкальной симметрии. Две части пьесы, обрамляющие вершину, пик – "Реквием" – тоже. Как и два главных персонажа, наконец, разделенные пленкой прозрачной полусферы. Моцарт (его играет однофамилец Александра, Игорь Яцко, что само по себе уже мистика) нарушает стерильное пространство опытов Сальери. Появляется как черт из бутылки. В широченных черных штанах, огромном черном цилиндре, из которого словно и извлекает табор слепых музыкантов, одетых так, словно их и впрямь подобрали в ближайшем подземном переходе. Моцарт, как и Сальери, не «играет»: ни наивного гения, ни жертву предательства. Он выдает те же словесные гаммы. Но они рвутся, они хаотичны и аритмичны. Моцарт сучит ручонками, как балаганный Петрушка, когда радуется (прокричал «Гений и злодейство – две вещи несовместные», сказал «Ого», изумившись рожденному афоризму и захохотал, как последний идиот). Замолкает на полуслове, когда вдруг вспоминает свои «виденья гробовые».

Моцарт и Сальери, с их механическими жестами, пустыми глазами похожи на персонажей итальянской комедии. Они как два крыла, как две чаши на одной оси. Что перевесит – гений или злодейство? И перевесит ли? Или оба – только марионетки, которыми играют небеса? Исследуя закон равновесия, закон зеркальной лестницы, Сальери испытывает эфемерную материю – тот самый "нравственный закон внутри нас". И сам становится подопытным. Кто жертва в этой божественной комедии – уже не разберешь. Васильев же, хоть и наказывает злодея по законам мистерии адским пламенем и чертом, но как настоящий демиург дает нам светлую возможность и его оплакать. Иль он не прав?