Оригинал материала
Зара Долуханова: "Ваш голос хочется, как масло, намазать на хлеб"
- Вы оставили сцену весной 1983 года. Сейчас, оглядываясь назад, вам не кажется, что вы поторопились?
- Вокальное дело экстремально сложное: сегодня голос звучит, а завтра - нет. Зачем же я буду давать людям повод думать, что я уже 'заканчиваюсь', но цепляюсь за свое прошлое. Я в пении воплотила все, что мыслила и могла по своим возможностям... И с радостью ушла в педагогическую деятельность.
- Это, на ваш взгляд, благодарное занятие?
- Это непростой вопрос. Многое зависит не только от педагога, но и от ученика. Сколько ты ни объясняй восемнадцатилетнему созданию, что творится у него в глотке и как управлять мускулами ради музыки, он все равно мало что поймет. Потому что он пока молод, полон сил, он открывает рот, и у него льется прекрасный голос. Но сохранить его надолго без ума и каждодневных занятий невозможно. Те, кто старше, это понимают и занимаются осознанно и увлеченно.
- Какое качество вы бы выделили у Зары Долухановой-педагога?
- Доброжелательность. Если даже кажется, что все плохо, я сначала все равно найду в человеке что-то хорошее. Ведь не бывает на свете людей без достоинств. Вот, например, все ругают Николая Баскова, а мне он нравится. В этом белокуром парне с чистым голосом есть какое-то неподражаемое, нежное обаяние юности. Я только не могу понять, почему он важно ходит по сцене и все время произносит какие-то помпезные речи. Настоящий певец должен петь публике, а не болтать с ней. А в его вокальную технику я внесла бы несколько маленьких поправочек. И все стало бы прекрасно. Многие вещи в пении заметны лишь со стороны, изнутри их понять невозможно. А верно пользоваться своим голосом сложнее, чем своими организационными возможностями. Но пока он, видно, не задумывается над этим. Как ни странно, очень часто людям мешают добиться того успеха, которого они достойны по своему таланту, их же собственные - по сути ложные - амбиции.
- Вы сами пришли к вокалу от скрипки...
- Да. Но начала я свой путь в музыке с фортепиано. Однако почувствовала, что не смогу осуществиться как пианистка, и переключилась на скрипку. Но и как скрипачка я оказалась страшно бездарна, и ничего путного из моих скрипичных страданий не вышло. Так что не думаю, что мои вокальные успехи зародились в моих скрипичных занятиях. Поначалу я вообще не думала о пении. Мои приятельницы с вокального факультета уговорили меня попробовать. Мне было тогда шестнадцать лет. На первом экзамене у меня прерывался голос и вообще от волнения я ничего путного показать не могла. Комиссия сказала: 'Нет-нет - ну что это за пение? Только место занимает'. Но моя учительница Вера Мануиловна Беляева-Тарасевич вступилась за меня, и меня оставили. С тройкой. У меня тогда была скромная мечта - петь в каком-нибудь хоре. О сольных выступлениях я и не помышляла - страх был жуткий.
- Вам не жаль, что вы отвернулись от оперного театра?
- Все пять лет, что я прослужила в Ереванском театре оперы и балета, я мечтала оттуда сбежать. Хотя я никогда ни с кем в театре не спорила и не ссорилась, но каждый раз, выходя на сцену, думала: надо бросать это занятие. Было скучно из раза в раз петь одно и то же в одинаковых позах и нарядах 'общего' пользования... Подумать только, меня заставили петь Ольгу в 'Евгении Онегине'. Я представила себе ужасную картину: черная женщина с большим носом и в белом парике изображает что-то на сцене. Слепота режиссеров переполнила мое терпение, и я ушла из театра. В камерной музыке я всегда была свободной и могла делать все, как хотела и чувствовала, как подсказывала интуиция. И почти всегда попадала в точку.
- Своим голосом вы многих советских композиторов побуждали к созданию произведений 'на вас'. Кому из них, на ваш взгляд, удалось точнее остальных угадать вас?
- Прежде всего я сама для себя угадала Прокофьева. Помню, в Ленинграде я давала сольный концерт исключительно из сочинений Прокофьева. Из-за чего очень погорела. Публика утомилась и как-то очень вяло слушала. В антракте даже прислали мне записку с вопросом: 'Вам не жалко тратить свой шикарный голос на эту чушь?' И публика очень обрадовалась, когда наступил финал второго отделения, надеясь на другие 'бисы'. А я проявила упорство. Вышла и все три 'биса' пела опять Прокофьева. Я почувствовала, что зал был разочарован, некоторые стали даже кричать со своих мест. Но в конце концов мне все же удалось влюбить в Прокофьева свою публику. Это и называется воспитанием. Когда я в следующий раз приехала в Ленинград, мне люди уже присылали записки: 'Пожалуйста, исполните что-нибудь из Прокофьева'.
Если говорить о тех, кто меня угадал, так это Гаврилин и Щедрин. С Щедриным я жила по соседству и сама попросила его что-нибудь написать для меня. Через полгода после нашего разговора он мне позвонил и сказал, что мою просьбу выполнил. Я его тут же пригласила зайти и показать то, что у него получилось. А получилось 'Сольфеджии'. Когда он сел за рояль и стал играть, я чуть на диван не свалилась от ужаса. Можно было подумать, что я каждый день заливаю его квартиру и он мне теперь решил отомстить. Фантастически трудная вещь. Но все же я набралась смелости и взяла у него ноты. И я это с таким удовольствием учила и потом с наслаждением очень часто исполняла в концертах. Теперь, когда слушаю эту запись, не верю, что я была на такое способна.
- С тех пор как вы покинули сцену, звукозаписывающие фирмы выпустили больше десяти ваших дисков. А вам самой нравится слушать записи Зары Долухановой?
- Мне стыдно в этом признаваться, я знаю, что это дурной тон, но кое-что из своего мне очень нравится слушать. Вообще мне очень жаль, что многие живые записи моих концертов испорчены. К примеру, в Москве гриппозная эпидемия - и вместо моих тишайших piano на пленке кашель и чихание публики. И все-таки все свои живые записи я собрала. Пусть лежат до лучших времен, когда это можно будет исправить. Грустно, если это все пропадет. Это настоящая история камерного искусства. Многие красивые, уникальные вещи, кроме меня, никто не исполнял. По глупости своей, когда мне предлагали снять мой концерт для телевидения или сделать студийную запись, я всегда была категорически против. Мне казалось, что я еще многого не сделала. Я была чрезмерно строга к себе. Одна нота мне не нравилась, и я уже считала, что не имею права на запись. И не было тогда рядом со мной человека, который сказал бы: ну что такого, если одна нота не вышла - зато все остальные получились! Нет, я боялась петь в студии. Вдруг мне скажут: 'Остановитесь, это не так'. Ужасный характер. Не бойцовский. Так я и упустила момент. И очень многое из моего огромного репертуара не сохранено.
- Как вам удалось сохранить огромную армию поклонников?
- В моем характере нет строгости и недоступности. Я не люблю в людях высокомерия. Публика всегда была важной составляющей моего творческого процесса. Правда, и огорчения случались. Как-то в середине семидесятых я выступала в Сочи. Иду по улице, смотрю - на витрине стоит моя пластинка. Вижу, цена - 10 копеек. Как, спрашиваю, 10 копеек?! Продавец отвечает, что это уценка. Это при том, что на пластинке были замечательные произведения - Гендель, Бах! Ну, я, конечно, купила эту пластинку. Шагаю дальше жутко расстроенная, с ужасно скучным видом. Навстречу идет мой поклонник, улыбается: 'Зара Александровна, какой был чудесный концерт! Что это у вас такое?' - 'Пластиночку, - говорю, - свою купила. За 10 копеек. Хотите, вам подарю?' - 'Я буду счастлив!'. Я ему и надписала: 'С наилучшими пожеланиями от уцененной Долухановой'.
- Что произвело бы на вас наибольшее впечатление в пении Зары Долухановой, окажись вы в зале на ее концерте?
- Наверное, инструментальное звучание голоса, без особой вибрации. Это дает возможность сложные длинные фразы сделать спокойно, красиво, без мучений. Мой племянник как-то сказал мне: 'Ваш голос хочется, как масло, намазать на хлеб'. А Прокофьев считал, что мой голос похож на кларнет- .
- А что вам давалось сложнее - виртуозность или лиричность?
- Мне никогда не было сложно. Мне было любопытно найти соединение этих двух состояний. Все удивлялись моим колоратурам, а мне их было очень просто делать. Я и понятия не имела, что это может быть трудно. Я убеждена: если правильно обращаться с голосом, то почти у всех певцов, даже у басов, есть колоратура. Я в каждой своей колоратуре стремилась отыскать тысячу нюансов. У меня просто было какое-то помешательство на нюансах. Единственное, что мне было сложно, так это запомнить слова. Я всегда боялась забыть текст. Правда, это редко случалось. Публика мне сочувствовала, когда я запутывалась и хваталась за голову. И кто-нибудь из зала мне всегда подсказывал слова.
- А кого-нибудь из певиц вы могли назвать своими наследницами?
- Зачем мне кто-то должен подражать? Исполнитель должен найти себя, а не подбирать себе кумира. Безумно жаль только, что классическое камерное пение, похоже, ныне совсем угасло, как я его себе представляю. Его нет. И никто не хочет им заниматься, потому что это очень трудно. Во-первых, камерное пение требует незаурядной индивидуальности, экстрамузыкальности и чувства меры. А во-вторых, нет залов, по-настоящему подходящих для подобных концертов. И происходит банальная подмена полуэстрадным, ресторанно-цыганским стилем. Мои студенты тоже не хотят посвящать себя камерному пению. Они все без оглядки рвутся в оперу, где, они надеются, их ждет вселенский успех и богатство. А оперное пение они почему-то отождествляют с громадным, неуправляемым голосом. И орут они на верхних нотах так, что, кажется, еще мгновение, и у них лопнет лицо. И весь этот безумный звуковой поток обрушивается на окружающих, как лавина. В то время как на самом деле, чем изящнее и тоньше исполнение, тем оно привлекательнее для публики.
- А как вы относитесь к вокальным конкурсам, где всех со всеми сравнивают?
- Я очень не люблю работать в жюри- . Для меня это мука адова. Только Ирине Архиповой и Елене Образцовой я не могу отказать. Я обожаю этих певиц. В Ирине Архиповой меня поражает уникальное сочетание артистического и организаторского талантов, а когда я впервые услышала Елену Образцову, то просто с ума сошла от этого голоса, от ее фантастического куража, который у нее остался до сих пор. Я же человек по своей природе не конкурсный: то, что нравится мне, другим не нравится. Оспаривать и говорить, что это хорошо, когда все утверждают, что это плохо, я не умею.
- Вы с шести лет занимаетесь музыкой. Она вам не надоела?
- Не будь музыки, я вообще не знаю, что бы я делала в жизни. Сейчас, когда круглосуточно с экрана телевизора на меня целятся из пистолета, я спасаюсь только музыкой.
- А как в вашей жизни возникло увлечение живописью?
- Спонтанно. Вдруг мне захотелось что-то нарисовать, хотя я до того момента ни разу в жизни не брала в руки краски и кисти. Первый свой натюрморт написала меньше чем за час. Я очень быстро работаю по интуиции, ничего заранее не придумывая. Мне очень нравится рисовать пейзажи прямо пальцами, вместо кисточек и карандашей, на металле или делать дружеские шаржи из странной комбинации палочек, проволочек, ниточек, колпачков от шариковых ручек и прочих бытовых мелочей. Это вдруг стало моей безумной страстью. А я очень увлекающаяся натура: если чем-то поглощена, то уже никого не хочу ни видеть, ни слышать - только картины создавать. А потом их друзьям раздариваю. Как-то в Ленинграде знаменитый пианист Важа Чачава умолил сделать на него дружеский шарж. Я, заручившись его обещанием, что не обидится, выполнила его просьбу. Он был в полном восторге. Сейчас в ЦДРИ решили организовать мою выставку. Поначалу я протестовала. Мне неудобно - ведь это все непрофессиональные работы, для себя. И все же меня уговорили. Вообще я не умею сидеть без дела. Я постоянно чем-то занята, и у меня нет времени для тоски и долгих экскурсов в прошлое. Если надо, могу и брюки своему сыну перешить или себе какой-нибудь наряд придумать.
- У вас всегда были великолепные концертные туалеты.
- У меня было больше сотни концертных платьев. Ведь один наряд подходит для Россини и совершенно другой для Рахманинова или Вагнера. И потом, я никогда не могла себе позволить в одном и том же наряде выступать несколько раз в городе, где уже гастролировала. Это я считаю неуважением публики.
- А что самое ценное в вашей жизни?
- Пение. Дети мои - болваны. Не хотели, не учились музыке, хотя оба очень музыкальные.
- А на внуков у вас какая-нибудь надежда есть?
- На внучку. У нее хороший голос, и она очень целеустремленная. Но еще маленькая - ей только четырнадцать лет.
- Вы ей уже даете уроки?
- Редко. Она с родителями живет в Крылатском. Шикарный, фешенебельный район, с прекрасным воздухом. Жаль только, что он очень далеко от меня. И все заняты своими делами. Они не хотят бабушку беспокоить, а я не хочу детей беспокоить, поэтому видимся мы нечасто. Но никому, как мне, не везет с племянницами. Они просто ангелы. То одна, то другая постоянно заботятся обо мне, стараются сделать что-то приятное, угадать любое мое желание.
- Вы счастливы?
- Я себя считаю счастливым человеком. Счастливый человек - это хорошее здоровье и плохая память. Таким образом, я не храню ничего плохого. Правда, и хорошее иногда ускользает. Но главное - я чувствую себя свободным человеком.
18.03.2003 /