Семь врат Иерусалима отворились в Петербурге:

...За чугунным кружевом знаменитых Эрмитажных ворот (тех, что в известном фильме по прихоти постановщика якобы штурмовали революционные матросы) творилось небывалое. Носились волонтеры, передвигались телекамеры, разгуливали одетые ангелами дети. На специальной платформе располагался странный инструмент - из разновеликих соединенных труб. А спиной ко всему на помосте, возведенном в солнечной половине двора, перед огромным хором и оркестром стоял Кшиштоф ПЕНДЕРЕЦКИЙ.

Шла репетиция "Семи врат Иерусалима". Написанная к трехтысячелетию вечного города оратория на темы библейских псалмов впервые должна была прозвучать в России, на празднике, устроенном Эрмитажем по случаю открытия главных дворцовых ворот.

...Чуть позже, когда самый известный в мире (после Папы Римского) поляк пригласит нас, меня и переводчицу ("пан Кшиштоф не любит говорить по-русски"), в свой "Мерседес", чтобы поговорить не во дворе, а в отеле, он почти без акцента заметит:

- Русский я учил больше полувека назад: Сталин, Ленин... Теперь, к счастью, это можно забыть и исполнять музыку на религиозную тему во дворе дворца, где при советской власти не было дано ни одного концерта...

Кшиштоф Пендерецкий - суперзвезда. Для композитора, пишущего более чем серьезную музыку, титул почти небывалый. В своих сочинениях он соединил, казалось, несоединимое: высокую духовность и высочайшую популярность.

Живой классик сидел на мягком диване Гранд-отеля "Европа", ел ("уже второй раз сегодня!") торт с красной смородиной и прихлебывал чай.

- Пан Кшиштоф, герой пьесы Зюскинда "Контрабас", говорит: лучшее в музыке отмирает, потому что ему противостоит дух времени. Вы с этим согласны?

- Дух времени, беспокойный, тревожный, мне кажется, представлен в моей музыке. Но прошло почти полвека - время менялось неоднократно, и менялась музыка, но что-то оставалось незыблемым. Духовная традиция не меняется так быстро, как время. И если оставаться в русле этой традиции, всё, что необходимо, можно выразить через музыку.

- Преодолев "соблазны" авангарда, вы пришли к классике. Что вас вело, чего вы искали?

- Разное. В конце 50-х - новый язык, новые возможности использования старых инструментов. То был бурный период, время открытий. Начиная с "Плача по жертвам Хиросимы" и до "Страстей по Луке". А потом, когда, казалось, было открыто всё, что возможно, моя музыка вернулась к традиции Баха. Оратория, большая форма - не стареет и, на мой взгляд, лучше всего способна выразить главные составляющие человеческого бытия. Это неизменно.

- Почему из четырех евангелистов вы именно Луку выбрали для сочинения "Страстей"?

- Потому что это - самая лучшая литература! Вся Библия - вершина литературы, а среди евангелистов для меня никто не сравнится с Лукой...

- Как вам удалось соединить элитарное и общедоступное?

- Дело просто в соединении всей музыки и музыки ХХ века. Сначала только Мессиан и я писали так, теперь - уже многие. ХХ век в музыке еще длится, и только если появится новый авангард, начнется отсчет иного времени.

Весь ХХ век - от последних симфоний Малера до музыки Прокофьева и Шостаковича - был периодом бурных исканий, потому в истории искусства он останется, уверен, как наиважнейший.

- Был ли в музыке ХХ века свой "Черный квадрат"?

- Тупик? Может быть, и именно в сфере авангарда. Поиск смысла с выходом в совершенно другие области. Но это естественный путь искусства: непременно наступает момент, когда некуда идти, когда исчерпаны все возможности и необходимо искать новое.

Когда я был молодым, мне казалось, что музыка способна изменить мир. Сейчас я так не думаю. Искусство ничего не может изменить...

- Вы уже тридцать лет приезжаете в Россию - что она означает для вас?

- Для меня Россия - прежде всего ее композиторы и музыканты. С Шостаковичем я не успел подружиться, он был очень закрытый человек, но я дружил с Мравинским. Мравинский был совершенно особенный человек, таких, как он, в мире осталось очень мало, и, пока он был жив, я часто приезжал в Россию. Он имел необыкновенную харизму, многие его боялись. И он так умел работать с оркестром, так репетировать, что на концертах ему уже почти не нужно было дирижировать - достаточно было взгляда, движения бровей.

Мы познакомились, когда в 75-м году он слушал мой "Концерт для виолончели", написанный для Ростроповича. Слава Ростропович тоже мой друг. А еще есть Пергаментщиков, Башмет, Гриша Жислин - музыканты, которых я очень уважаю.

И - русская литература - весь ХIХ век, Толстой, Достоевский, Пушкин (его я еще в гимназии читал по-русски) и Лермонтов. И, конечно, Булгаков. "Мастер и Маргарита". Я прочел роман сначала по-немецки, потом по-польски - в России тогда он был все еще запрещен. Вайда поставил свой фрагмент о Пилате раньше всех... В Польше не так давно был плебисцит, и Булгаков был признан самым великим писателем ХХ века. К нему относятся как к Евангелию нескольких поколений. И я собирался написать балет по "Мастеру и Маргарите" для Юрия Григоровича, но жаль, что это не получилось - у него начались проблемы в театре...

- Вы по большей части пишете трагическую музыку - а радоваться жизни умеете?

- Еще бы! Я веселый человек. У меня в Кракове огромный парк вокруг дома, и там я сажаю деревья со всего мира. От реликтовых кедров до рододендронов, 1400 сортов деревьев. Недавно у нас родилась внучка, Мария-Елизавета, сейчас ей пять месяцев - в ее честь я посадил аллею длиной 120 метров из трехсот дубов.

- Ваша жена - истинная королева: красивая, любезная, очаровательная. Должно быть, именно такие женщины "делают" больших художников?

- Не знаю, как насчет больших художников - пусть об этом судят музыковеды. А с Эльжбетой мы вместе уже тридцать шесть лет, она мне очень помогает, ради меня бросила карьеру ученого-физика. Я занимаюсь только моей музыкой и деревьями, все остальное делает Эльжбета.

- Кем вы чувствуете себя - поляком или гражданином мира?

- Я - поляк, но и гражданин мира. Но я не пишу польскую музыку - я пишу для людей всех наций. Мои любимые города на земле - Краков и Петербург.