Оригинал материала
Глядеть и холодеть
И в литературной жизни тоже непогода: вот уже неделю никак не может рассеяться и раствориться призрак скандала, связанного со смертью поэтессы Татьяны Бек. Страсти в прессе и в Интернете, слава богу, поутихли, зато боишься телефонную трубку в руки взять: позвонишь знакомому литератору, и непременно тебе выдадут очередную порцию версий, слухов и домыслов. Стало быть, тема активно циркулирует (нельзя, к сожалению, сказать, что осмысляется) в литературных кругах разного влияния и качества.
Еще раз хочется сказать: уймитесь, господа! Сплетнями и слухами горю не поможешь, а решать свои статусные проблемы за счет чужой смерти стыдно. Все ведь мы когда-нибудь умрем, и каждый, наверное, желает, чтобы смерть его была благообразной и обошлась бы без скандалов и досужего перемывания костей.
И вообще: какой-такой черт вдруг выпрыгнул из табакерки? На нашей памяти случилось несколько совершенно сенсационных литературных самоубийств: хоть Вячеслава Кондратьева вспомнить, хоть Юлию Друнину. Но не было тогда никакого ажиотажа ни в прессе, ни в литературном сообществе. Приняли и тот, и другой факт вполне равнодушно и быстро занялись своими делами. То были не самые лучшие времена для литераторов, приходилось, что называется, «крутиться», чтоб «детишкам на молочишко» заработать. А теперь, стало быть, научились зарабатывать, уверенность в завтрашнем дне появилась, стабильность и прочие мнимости путинской эпохи. Никак скучновато стало и захотелось рутину литературной жизни расцветить каким-нибудь пряным событием либо конфликтом? Как бы двадцатые годы прошлого века вернуть, когда литературные группы насмерть боролись друг с другом и весь этот беспредел с трудом контролировал ЦК? И Троцкий там побывал со своей бессмертной книжкой «Литература и революция», и Фрунзе, и даже дедушка Калинин что-то важное сказал о литературе.
Уважали.
А теперь не уважают, и у литераторов появляется что-то вроде комплекса неполноценности. Каковой, в свою очередь, порождает мрачную подозрительность, агрессивность, мелкое интриганство. Удивления достойна последовательность, с которой русская литература, начиная с Белинского, привыкла унижать себя.
«У нас нет литературы», сказал когда-то юный «неистовый Виссарион», и понеслось на два века. Хоть два-три последних года вспомнить: то дискуссия на предмет «сумерки литературы», то на предмет «самоубийства критики» (обе - в «Литературной газете» под началом Юрия Полякова). Самокритика - вещь полезная, но не до такой же степени, чтобы сказать: нас всех нет! Мы все есть и делаем свое дело как умеем, пытаясь понять время, в котором живем, и соответствовать ему. Не всегда получается, но есть и такое право, как право на ошибку. Воспользоваться им можно, но злоупотреблять нельзя.
В переходные времена царствует пошлость. На любом «бурном потоке» - чистом и нечистом - она ставит свою мельницу и перетирает на ее жерновах все высокое и прекрасное - ценности, идеи, репутации - в жирную, скучную пыль. Может быть, эта пыль - превосходное удобрение и завтрашние всходы будут великолепны, но мы-то, увы, живем сегодня... Почему так происходит - бог весть. Должно быть, бедность - все-таки порок, и еще больший порок - многолетняя, устоявшаяся привычка к бедности. Когда богатое наследство достается вдруг нищему, он торопится его промотать, и не потому, что так уж жаждет попасть в царство небесное, а потому, что богатство - бремя и ответственность, которых он никогда не знал.
В связи со всем происходящим (в природе, обществе и литературе) вдруг Лев Шестов вспомнился, один из самых парадоксальных наших философов. Может быть, он был единственным философом, которого в эпоху «перестройки и гласности» не успели цинично использовать и тем самым надолго опошлить. И тому были свои причины. Главная из них, наверное, та, что из философского наследия Шестова - как его ни препарируй - невозможно было изготовить надежную идеологическую дубину. «Либералов» отпугивала его неприязнь к Разуму, Науке, Обыденности; «консерваторов» - «нигилизм» и «имморализм»; всех вместе - его подчеркнутая «асоциальность», возмутительное пренебрежение к «самоочевидностям», «истинам» и сиюминутным политическим страстям.
В самом деле - можно ли и с п о л ь з о в а т ь философа, столько раз и с таким ядовитым сарказмом высмеявшего самое П о л ь з у? Можно ли взять в союзники по идейной борьбе человека, который с неподражаемой иронией написал однажды: идеи имярека «хорошие, благородные, возвышенные идеи -- не хуже, может быть, лучше других идей, обращающихся ныне в обществе. Беда в том, что идеи не нужны». Дело в том, что Шестов упорно, без конца повторяясь, из книги в книгу описывал именно нашу нынешнюю духовную ситуацию. Собственно, ту ситуацию, в которой человек находится всегда, да только не всегда имеет мужество трезво ее осознать. Лев Шестов - может быть, единственный философ, восставший против «необходимости» и «неизбежности», против «мудрого», а на деле равнодушного и лицемерного «терпите», против «разума», охотно санкционирующего непреодолимость страдания. Он считал, что подлинная философия «начинается именно там, где разум с очевидностью усматривает, что все возможности уже окончательно исчерпаны, что все кончено, что человеку ничего не остается, как глядеть и холодеть».
Может быть, эпиграфом к этим заметкам стоило поставить вот это: «Оседлый человек говорит: «Как можно жить без уверенности в завтрашнем дне, как можно ночевать без крова!» Но вот случай навсегда выгнал его из дому - и он ночует в лесу. Не спится ему: он боится дикого зверя, боится своего же брата, бродяги. Но в конце концов он все-таки вверится случаю, начнет жить бродягой и даже, может быть, спать по ночам». Так что - остыньте, спите по ночам.
16.02.2005 / Александр Агеев