Спасение жанра

На свою книгу «Нет такого слова»* Денис Драгунский наверняка ждет рецензии под названием «Денискины рассказы», и наверняка дождется, но мы сейчас его ожидания обманем. Во-первых, это чересчур на поверхности, а во-вторых, на мотиве обманутых ожиданий строится почти вся его малая проза, возвращающая рассказу как жанру если не второе дыхание, то по крайней мере значимую перспективу. А разбор, как известно, должен быть адекватен тексту.

Честно сказать, я рассказы не люблю — ни читать, ни писать: отношение к жанру тут ни при чем, просто рассказ обязан быть очень хорош. В противном случае он почти всегда очень плох. С рассказов обычно начинают карьеру, а надо бы ими заканчивать — потому что этот жанр требует высшего пилотажа. Идеальный рассказ — стихотворение в прозе, так что надо уметь и стихи, и прозу, а это мало кому дано. Скажем, мне всегда было непонятно придыхание, с которым большинство коллег относились к прозе Юрия Казакова: такие рассказы, как «Адам и Ева», сегодня решительно невозможно перечитывать — все претенциозно, расплывчато, каждая реплика в диалоге любуется собой... Впрочем, и Хемингуэй грешил этим, хотя именно его импульсом движется до сих пор почти вся мировая новеллистика. Лучшие русские рассказы во второй половине века писали Трифонов, Аксенов (кстати, редко) и Валерий Попов: больше, в общем, не на чем взгляду отдохнуть («Прекрасность жизни» Евг. Попова — все-таки «роман с газетой», а не цикл рассказиков).

Драгунский пришел со своим ноу-хау и изобрел новый тип новеллы: очень короткую, очень язвительную, преимущественно пародийную, почти всегда сводящуюся к одной морали: вот как молоды мы были — и вот как жизнь над нами посмеялась. В издательской (думаю, издевательской) аннотации сказано, что книга Драгунского учит доброте. Если и учит, то в каком-то самом широком смысле — надо же, ребята, как-то терпеть тех идиотов, какими мы с вами являемся...

В заглавном — и первом, и одном из лучших — рассказов книги лирический герой вспоминает однокурсницу, «палеоазиатку», после каждого соития с новым мужчиной делающую себе новую татуировку на внутренней стороне бедра. Там так принято, в ее племени: зарубка, как у снайпера на прикладе. Оказывается, это своеобразный знак качества — чтобы будущий муж больше уважал. Автор в искреннем недоумении: неужели обязательно всякий раз приводить нового мужчину? Можно ведь просто наставить зарубок... «В нашем языке нет слова «ложь»!» – восклицает однокурсница, и отношения прекращаются, переходя, впрочем, в дружбу.

Вот Драгунский решил не врать. То есть он не делал этого, собственно, никогда — в первой и основной его профессии политолога, а также историка, приврать иногда бывает полезно, но сказывается на репутации, поэтому Драгунский до сих пор не во власти и даже не в Общественной палате, но репутация при нем. В рассказах он решил рассказать ту правду, которую деликатные люди видят, но скрывают: речь, конечно, не о физиологических деталях, роль которых в нашей жизни вообще преувеличена, и не о разных грубых ужасах, подстерегающих за любым углом, но о неловкостях, упущенных возможностях, преувеличенных амбициях, о межличностных барьерах, куда более непреодолимых, чем государственные, и о том, что мужчины с женщинами принадлежат все же к разным биологическим видам, а жить им приходится вместе.

Каждый в отдельности рассказ Драгунского непритязателен и, что называется, мил, но когда они собираются всемером, вдесятером, а то и, как в книге, почти сотней, — это производит на читателя довольно-таки пугающее впечатление. Типа, скажем, книжки Роальда Даля, который сам определял свой жанр как «полезные советы человека, не лишенного некоторой вредности». Драгунский видит человечество не то чтобы жалким, но каким-то ужасающе неловким, пытающимся на каждом шагу склеить, сшить расползающуюся ткань жизни. В России это особенно актуально, ибо катастрофа повсюду, она дышит за стеной, и нужны поистине титанические усилия, чтобы ей противостоять — хотя бы в собственной кухне. Поэтому люди, давно друг другу не нужные, продолжают жить вместе, а друзья, давно не терпящие друг друга, играют в родство душ и верят собственному лицемерию. В каком-то смысле Драгунский написал вполне политологическое сочинение — оно о том, как Россия компенсирует на бытовом уровне собственную перманентную катастрофичность, неустроенность и беззаконность, отсутствие гарантий и смутность перспектив. Получается, что в такой стране надо любой ценой держаться друг за друга, иначе все рухнет. А держаться рано или поздно надоедает — вот и приходится на каждом шагу насиловать себя. Книга Драгунского — о том, как это утомительно.

Разумеется, любимый жанр тут — пародия; есть и чистые образцы — скажем, зубодробительная стилизация под Мураками, которого после этого решительно невозможно принимать всерьез; есть и под британский детектив, и под семейный роман, и под шестидесятнический мемуар. Драгунский ведет себя чистым Дениской во взрослом обществе: дяди и тети, зачем вы врете?! И этот детский, незамутненный взгляд оказывается тем самым приемом, которого так долго не хватало русской прозе: сколько можно, в конце концов, делать вид?!

Виктор Драгунский, отец нашего героя, был первоклассным писателем. Сужу не только по «Денискиным рассказам», лучше которых в нашей детской прозе, на мой взгляд, ничего нет, но и по повестям о цирке, и по скетчам для «Синей птички», и по уцелевшим шуткам, перекочевавшим в дружеские мемуары. Его лирическая ирония как-то поровну распределилась между детьми: отличный драматург Ксения Драгунская — по преимуществу лирик, ее старший брат Денис — в первую очередь скептик и насмешник. Но оба они унаследовали от мало написавшего и рано умершего отца главную способность — видеть волшебную возможность другой жизни, где все настоящее; именно об этом были лучшие его рассказы — такие, как «Рабочие дробят камень». Собственно, Драгунский-младший и написал о том, как рабочие дробят камень, как жизнь дробит человека — и как трудно обнаружить в себе стержень, позволяющий этому противостоять.

Читателю этой книги на некоторое время становится легче.

• Денис Драгунский. «Нет такого слова». М., Рипол классик, 2009.