Входит свободный человек

"Затмение" в театре "Ленком" Когда б не твердое знание о том, что роман Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом» инсценировал болгарский режиссер Александр Морфов, запросто можно было бы счесть, что в «Ленкоме» вышел спектакль Марка Захарова. Того Марка Захарова, каким мы помним его, скажем, по семидесятым-восьмидесятым. В «Затмении» (так театр перекрестил текст Кена Кизи) наличествуют и захаровское остроумие, и захаровская элегичность, и еще одно - самое главное. «Затмение» - спектакль о свободе. А все лучшее, что совершил Марк Захаров в театре и в кино, так или иначе связано с этой тоской по свободному человеку.

У искусства испокон веков есть, как известно, всего несколько извечных тем, которые бесконечно варьируются. Жизнь и смерть. Любовь. Счастье. Покой и воля. За последние пятнадцать лет на русской сцене было создано достаточное число талантливых и сильных работ, но все они касались каких угодно вечных материй, кроме человеческой свободы. Было хорошим тоном полагать, что общество и так страдает от передозировки свободы - куда ж ему, надолго обожравшемуся либерте-фратерните, еще. Спрос исчез, вот в чем все дело.

Роман Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом» (большинству в нашей стране он, конечно, известен не по бумажной версии, а по фильму Милоша Формана) замечателен тем, что убедительно доказывает: без свободы можно легко обойтись. Для этого надо всего ничего: слушаться медсестру, беспрекословно выполнять указания санитаров и жить по чужим правилам, придуманным, как все вокруг говорят, для твоего же блага. И жизнь твоя будет прекрасной и благополучной — до тех пор, пока рядом не появится человек свободный, существующий по своим собственным, а не навязанным извне законам. Сами понимаете, сюжет этот не новый. Всей разницы-то, что в фильмах «Тот самый Мюнхгаузен» или «Убить дракона» пришельца звали бароном Мюнхгаузеном или Ланцелотом, а в «Кукушкином гнезде» - Макмерфи.

Удача «Кукушкиного гнезда» обусловлена на очень высокий процент тем, что Александр Морфов услышал эти наболевшие и чуть ли уже не забытые ленкомовские мотивы и дал им прозвучать, ни разу не сфальшивив. Коли уж переходить на музыкальную терминологию, то хорош и солист (Макмерфи - Александр Абдулов), и хор психов-пациентов. В какой бы точке пространства, выдуманного Давидом Боровским (стерильная белизна кафеля и безупречный блеск стекла и металла), ни находился Александр Абдулов, какую бы небрежную позу ни принимал, центр сцены автоматически смещается туда, где в этот момент находится Макмерфи. Стоит ему только появиться, и сразу делается ясно: этот бездушный мир, где с точностью до миллиметра расписано место каждой вещи и каждого существа, рано или поздно прогнется под того, кто ощущает в себе внутреннюю свободу. Стол должен быть посередине. Курить полагается за белой линией. Телевизор, откуда льется ласковое воркование медсестры Рейчел (Елена Шанина), должен угрожающе нависать над головами. А что, если сдвинуть стол за белую линию и начать курить там? А что, если стащить телевизор вниз? А что, если тяжелую махину, застывшую белой лягушкой посреди сцены, оторвать от земли, забыв про все больничные законы заодно с законами земного тяготения, и шарахнуть ею со всей дури в зарешеченные окна? Скорее всего, ничего не выйдет, но кто-то должен попытаться.

Александр Абдулов демонстрирует в этом «Затмении» прежде всего свою актерскую свободу, и только благодаря этому достигает результата почти невероятного: ни разу за все время действия даже в голову не приходит сравнить его с колоссальным актером Джеком Николсоном, сыгравшим ту же роль в фильме Формана. Абдулов столь органичен, что порой кажется: шпарит отсебятину. Текст Кена Кизи и впрямь прослоен основательным количеством вписанных во время работы над спектаклем реплик, шуточек и анекдотцев, но ни единое слово, что странно, не режет слух. Все в кассу, все по делу. Видимо, многое придумалось по ходу дела вместе с актерами. Такое всегда чувствуется — если есть командный азарт на репетициях, то и на результате оно неизбежно скажется. Весело работают. Массовка умна и осмысленна, и ни одна собака, как это часто выходит, лицом не хлопочет и шею к герою, замерев посреди сцены и изображая при этом страшную заинтересованность, не тянет. Сергей Фролов (застенчивый девственник Билли) сыграл, возможно, лучшую из своих ролей, да и Андрей Леонов в роли Чезвика на высоте. Режиссер Морфов – настоящий умница. Он сделал все, чтоб актеры не слишком увлеклись психиатрической патологией. Все в этой психушке почти столь же нормальны, как и те, что сидят в зале. Но каждый и несчастен по-своему. Грустно смирившись с тем, что они сдвинутые, они вручили свою жизнь тем, кто умнее. Но излечить их всех вместе с нами может не медсестра Рейчел и не ловкие санитары, а только одно – желание почувствовать себя свободным.

11.01.2006 / Глеб Ситковский Материал опубликован в "Газете" №1 от 12.01.2006г.