По кольцевому маршруту

"Трамвай "Желание" курсирует между МТЮЗом и Театром Моссовета Окружающая театральная действительность полна анекдотическими совпадениями. Так, под конец прошлого сезона в разных московских театрах на глазах у изумленной публики начали как по команде помирать господа Тарелкины (пьесу Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина» поставили по меньшей мере в четырех местах!), живо напомнив тем самым вываливающихся из окна хармсовских старушек. Открытие нового сезона ознаменовалось не менее анекдотическим происшествием – одномоментным пуском двух «Трамваев «Желание».

До этого пьесу Теннесси Уильямса в Москве бог знает сколько времени не ставили, а тут тебе в один день - и у Генриетты Яновской в МТЮЗе премьера, и в Театре Моссовета (всего десять минут ходьбы, если быстрым шагом) у Юрия Еремина. Только Еремин с названием намудрил: у него это называется не «Трамвай «Желание», а «В пространстве Теннесси У.»

Кто-нибудь со стороны может даже по наивности решить, что между режиссерами имел место тайный сговор или - того пуще – два спектакля задуманы как половинки единого интерактивного проекта. Почему бы, кстати, и нет, тем более что сейчас такие штуки в моде. Вот в Молодежном театре играют же в два вечера пьесу Б. Акунина «Инь и Ян»: сначала «мужскую» версию, а назавтра – «женскую». Если таким же способом попытаться классифицировать тюзовскую и моссоветовскую постановки «Трамвая «Желание», то надо будет объявить, что у Яновской получился спектакль «Инь», а у Еремина – «Ян». И это не только потому, что Генриетта Наумовна – женщина, а Юрий Иванович - наоборот. Просто в ТЮЗе симпатии публики с первых минут спектакля оказываются на стороне Бланш Дюбуа (Ольга Понизова), а в Театре Моссовета та же самая героиня, исполненная Евгенией Крюковой, оказывается на редкость противным созданием, воплотившим в себе все худшие стороны женской натуры.

Вышедший со спектакля Яновской зритель, глубокомысленно качая головой, изречет: «Все мужчины – сволочи», а моссоветовская публика, с точностью повторив моторику тюзовской, скажет: «Все бабы – шлюхи». Так, задумавшись каждый о своем, зритель Генриетты Яновской и Юрия Еремина, шагая после спектакля один со стороны Мамоновского переулка, а другой от Садового кольца, и столкнутся где-то на Тверской. Но не взглянут друг другу в лицо, а пройдут мимо.

Раневская в Чайна-тауне

Генриетта Яновская ставила спектакль о том, как из жизни исподволь уходит красота. Осыпаются с деревьев в грязь белые цветы (не зря Уильямс назвал свою героиню Бланш Дюбуа, что по-французски значит «белые деревья»), приходит грубый заскорузлый мужик с топором и рубит вишневый сад. Нет нужды доказывать, что в пьесах Уильямса более чем достаточно чеховских мотивов, и у Яновской имелись все резоны вложить в уста Бланш цитатку-другую из «Вишневого сада». Хоть это кому-то и покажется слегка банальным, Яновская увидела в пьесе Уильямса своеобразное послесловие к «Вишневому саду». Потихоньку сходящая с ума Бланш в ее спектакле обуреваема не только слуховыми галлюцинациями (героине Уильямса все время слышится веселая музыка, обрывающаяся со звуком выстрела, – ее любимый когда-то именно так покончил с собой после вечеринки), но и зрительными. «Посмотрите, покойная мама идет по саду в белом платье!» — напряженно вглядывается она в пустоту, напрямую цитируя Раневскую из «Вишневого сада».

Действие пьесы Уильямса происходит в бедном латинском квартале Нового Орлеана, куда в гости к сестрице приезжает Бланш. Случилась с сиротками примерно та же беда, что и с нашей Раневской: их родовое имение продано за долги. Сестре Стелле (Елена Лядова), впрочем, все нипочем, поскольку она теперь замужем. Если Бланш, продолжая параллели с «Вишневым садом», можно расценить как опустившуюся Раневскую, то муж Стеллы Стенли Ковальский (Эдуард Трухменев) – это до крайности видоизмененный Лопахин, в котором многократно по сравнению с прототипом усилилось хамское начало.

Хам, конечно, в итоге победит, а красота будет безжалостно втоптана в грязь. Имение, где когда-то жили сестры Дюбуа, звалось «Мечта», и Бланш у Яновской повсюду таскает за собой заветный чемоданчик, где хранится память о былом – макет того особняка, вокруг которого под музыку хороводят крохотные фигурки. Похоже на декорацию какого-то утопического, несбыточного спектакля. В финале кукольный домик со всеми его обитателями будет предан огню, поневоле заставив вспомнить, как сгорали танцующие на простыне киноэкрана люди в спектакле Камы Гинкаса «Сны изгнания». Перекличка с постановкой мужа, конечно, не случайна: у Бланш - свой потерянный рай и свое изгнание.

Латинский квартал Яновская переделала в китайский и нагнала на сцену массовку из студентов Корейской студии Щепкинского училища. Получилось что-то вроде античного хора, следящего за тем, как гибнет героиня. В результате у Яновской вышла отличная режиссерская работа – прозрачная, ясная, логичная, внимательная к тексту. Цены б спектаклю не было, когда б в нем имелась хоть одна по-настоящему сильная актерская работа. Но в том, как движутся и разговаривают персонажи, пока что видна лишь мощная режиссерская воля, нагрузившая актеров кучей задач и давшая им в помощь множество полезных приспособлений.

«Не виноватая я, он сам пришел»

Спектакль Юрия Еремина «В пространстве Теннесси У.» не менее прозрачен по своим намерениям, чем тюзовский, но добрые цели режиссера, как это часто бывает, здесь привели к результатам поистине катастрофическим. К пьесе Теннесси Уильямса режиссер зачем-то добавил сумасшедшего вагоновожатого (Александр Леньков) из романа Ямамото «Город без времен года» и тапера, который доводит публику до одури, повторяя бесчисленное число раз мотивчик «Чаттануги-Чучи». Здешняя Бланш – это чокнутая и лживая нимфоманка, приносящая повсюду, где ни появится, один лишь раздор и смятение. Всем от нее одни лишь беды, и когда за ней в финале наконец приедут из психушки, каждый поневоле вздохнет с облегчением. Такая концепция, возможно, и имеет право на существование, но воплощение получилось совершенно карикатурным. То ли у Еремина было слишком смутное представление о падших женщинах, то ли дело в чем другом, но Евгения Крюкова в роли Бланш так извивается всем телом и так томно закатывает глаза, что всякому нормальному человеку дурно становится. Больше всего она походит на героиню Светланы Светличной из «Бриллиантовой руки», так и норовящую ненароком скинуть халатик. Разница только в том, что в спектакле Еремина, которому, видимо, начисто отказало чувство юмора, а заодно и вкус, все это проделывается на полном серьезе.

Его спектакль отдает каким-то странным женоненавистническим пафосом, а на нем одном далеко не уедешь. Ни на такси, ни на трамвае.

11.10.2005 / Глеб Ситковский Материал опубликован в "Газете" №193 от 12.10.2005г.