Оригинал материала
Горячее лето 43—го
'Вечная слава, туда-сюда...'
За неделю до 60-летия со дня начала Курской битвы ничто в городе Курске не напоминает о приближающемся юбилее. Над бушующим на вокзальной площади блошиным рынком еще доминирует циклопических размеров муляж ордена Великой Отечественной войны, но остальные усилия курских тружеников наглядной агитации сосредоточены исключительно на мирном созидании, а именно на доведении до сведения горожан информации о грядущей премьере мегаблокбастера «Громила Халк», гастролях иногородних мотоездоков по отвесной стене, Коренской ярмарке и футбольном матче с участием команды 'Жилищник». На главной улице, у которой никому и в голову не пришло отобрать имя Ленина, на равном примерно удалении от памятника основателю первого в мире государства рабочих и крестьян и Знаменского монастыря стоит на слегка покривившемся белом пьедестале Святой Благоверный князь Александр Невский. В ногах у святого, прямо под исполненной славянской вязью цитатой из «Брата-2»: 'Не в силе Бог, а в правде', примостились два фашиствующих тинейджера с радикально выскобленными черепами и простыми русскими лицами. На черных майках фашистов – последнее предупреждение инородцам, сделанное на языке главных союзников СССР во Второй мировой войне: «It"s not your country».
В центре воинского кладбища, где рядом со старыми братскими могилами лежат семь моряков погибшего «Курска», от самого Вечного огня и неживых венков с размытым дождями золотом на красных лентах, растет гигантский граненый штык с советской звездой на макушке и архангельским ликом у подножия. Чуть в стороне облезает грязными струпьями многократно положенной бронзянки гипсовый солдат с горестно склоненной головой. Гранит на стелах местами треснул, местами отвалился. Кое-где из плит проступают непонятного назначения ржавые крючья.
В десять утра здесь совсем безлюдно. Только замызганный мужик меланхолично царапает веником каменные плиты, силясь согнать в помятое жестяное ведро оставленные давешними посетителями окурки.
«Отец, это что за штыри из стенки торчат?»
«Какие такие штыри? А, эти… На них буквы надевают, по праздникам. Все время им тут нельзя висеть, они же бронзовые. Украдут».
«А какие буквы-то?»
«Да известно какие. Вечная слава, туда-сюда…»
'За всех своих, за родных, за близких поквитался я с ними сполна'
Последний раз подполковник в отставке Николай Иванович Коршунов видел немцев десять лет назад в немецком же городе Шпайере, куда прибыл вместе с передвижной выставкой 'Курская дуга' в качестве то ли экскурсовода, то ли живого экспоната. По такому случаю он даже прочел немцам небольшую лекцию и ответил на возникшие вопросы.
Эта встреча не оставила в душе Николая Ивановича приятных воспоминаний, поскольку набившиеся в конференц-зал шпайерской ратуши фрицы, добрая половина из которых в сорок третьем воевала против него под Курском, вели себя довольно бесцеремонно, всячески подчеркивали свою принадлежность к нации великих поэтов и композиторов и явно ни в чем не раскаивались.
Потом уже, так сказать в кулуарах, Николай Иванович имел с одним из бывших врагов примечательную беседу. Враг, долговязый фриц лет, наверное, семидесяти, что-то долго втолковывал Николаю Ивановичу, то и дело поднимая при этом в руках воображаемую винтовку и щурясь в воображаемый прицел. 'Господин Шуппе говорит, - объяснила Николаю Ивановичу переводчица, русская женщина, живущая в Германии замужем за немцем, - что ему кажется, будто бы он с вами встречался во время войны, вы в него стреляли и даже ранили'. 'Я мог, - не стал отпираться Николай Иванович, - а где же это несчастье с ним приключилось?'
Из дальнейших объяснений выяснилось, что господин Шуппе был ранен под Орлом, так что Николай Иванович, воевавший в то время на другом направлении, отношения к давнему инциденту иметь не мог. Впрочем, немец не унимался и продолжал что-то лопотать. 'Господин Шуппе говорит, - опять перевела Николаю Ивановичу русская женщина, - что теперь уже, конечно, не найдет того солдата, но он все равно ему очень благодарен за то, что тот его ранил. Его после ранения отправили в тыл и на фронт он больше не вернулся, так что теперь, в знак признательности, господин Шуппе просит уважаемого Николая Ивановича посетить его дом. У него там есть собственный виноградник и очень хорошее домашнее вино'.
'Еще чего, - ответил на это Николай Иванович, - стану я с фрицем вино пить!' Тем беседа и завершилась. Господин Шуппе развел руками - дескать, насильно мил не будешь, - и пошел прочь. А Николай Иванович, придержав за локоть навсегда остающуюся в Германии русскую женщину, сказал: 'Ты переведи ему: если б я тогда под Орлом был, он бы у меня живым не ушел'.
В сентябре сорок первого два немецких самолета сбросили несколько бомб на небольшой хуторок у орловского села Погарное. Одна из них угодила прямиком в крайнюю избу. В избе в тот момент находились мать Николая Ивановича, два его младших брата, дед с бабкой и тетка с дочерью.
Николая Ивановича дома не было. Двумя месяцами раньше Николай Иванович, которому было тогда шестнадцать лет, ушел добровольцем на фронт.
Еще через два года, и тоже под Орлом, у Васильевского, прорвавшиеся немцы подавили гусеницами полевой госпиталь, где лежал с отрезанной по колено ногой командир танковой роты старший лейтенант Коршунов, родной дядька Николая Ивановича.
Солдат-пехотинец Николай Иванович Коршунов, которому тогда уже исполнилось восемнадцать, находился совсем рядом, под Курском, и, составляя со своей дивизией резерв главного командования, готовился к контрнаступлению.
После войны он побывал в Погарном всего только раз и не обнаружил там ничего такого, что бы заставило его остаться. Минут десять постоял Николай Иванович в распаханном поле, на том самом месте, где когда-то у него был дом, утер кулаком набежавшую слезу и, даже не повидавшись с соседями, уехал из Погарного уже навсегда.
Он прошел всю войну - от Москвы до немецкого Висмара и теперь вспоминает, что за все четыре года не было у него большей отдушины, чем видеть, как снопами валятся под огнем его ручного пулемета убитые немцы.
'За всех своих, - говорит теперь Николай Иванович, - за родных, близких, и за чужих тоже, я с ними поквитался сполна'. Но если спросить Николая Ивановича, сколько именно врагов он оставил лежать в своей и чужой земле, Николай Иванович отвечает так: 'Нет, этого не скажу. Это не для печати, а для души моей, с этим и помру. О чем другом хотите, спрашивайте - расскажу'.
И рассказывает.
Николай Иванович Коршунов - о Курской битве, танках, пулеметах и медали 'За отвагу'
'Летом сорок третьего мы в обороне не стояли, в бой пошли, когда немцы уже выдохлись и наша очередь наступать настала. Гнали мы их, колотили, а они упирались. Да так еще упирались-то, что, бывало, утром в атаку у нас полнокровная рота идет - все сто двадцать пять человек, а к вечеру водку на всех в одном котелке принести можно. Как я уцелел, самому удивительно. Ведь всей защиты от пуль, от осколков только и было что каска да саперная лопата - я ее спереди за ремень затыкал, чтобы она мне хоть как-то живот прикрывала.
Уже на Украине, под Михайловкой, в первый раз столкнулся я нос к носу с немецким танком. Умирать буду, а не забуду этого крика: 'Танки! Сзади! Окружают!' - такой от него наждак по сердцу! После уже, конечно, разобрались - нет окружения, просто какой-то шальной танк не пойми откуда в спину нам вывалился. В общем, переехал он мой окоп, потом назад сдал и пару раз надо мной на гусеницах кругом провернулся, вроде как потоптался, и дальше поехал. Был бы там песок, и все - пи...ец мне, но - глина была, высохшая вся, твердая - жара-то страшная стояла. Так что совсем меня не задавило, только присыпало слегка. Вынырнул я из-под этой глины - дыхание перехватывает, в ушах гудит, в глазах круги черные, колени дрожат. Шарю вокруг, пытаюсь бутылку зажигательную нащупать, а сам думаю - до танка-то уже метров двадцать, доброшу ли?
Вроде добросил. А может, это не я был, многие ведь бросали, только он загорелся. Фрицы из люков, как тараканы из печи, полезли, но тут мы их и пощелкали. Я один с перепугу полный диск из 'дегтярева' высадил, на бруствер вылез и такого матюка в небеса запустил, что никто его потом повторить не смог.
А ведь были мастера!
В августе сорок третьего в Харьковской области или, может быть, в Полтавской, точно не помню, опять должны были меня убить. И опять не убили. Мы ротой у фрицев какую-то высоту отбили, а они минут через пятнадцать в контратаку пошли. Патронов у нас осталось - кот наплакал, гранат и того меньше, подмоги из батальона раньше чем через час не жди. А они просто лавиной какой-то катят, человек триста, так что если даже на каждого по пуле потратить, все равно не хватит. Вот лежим мы, ждем, пока они совсем близко подойдут, чтобы, значит, наверняка огонь повести, а сами уже чуть не прощаемся, понимаем, что живыми отсюда не выбраться. А фрицев, видно, тоже подозрение берет - не понимают они, чего это мы не стреляем, и вместо того, чтобы бегом на нас броситься, как-то все медленней и медленней ползут.
Тут словно кто дернул меня, стал я по сторонам озираться и вдруг вижу - в дальнем конце окопа два пулемета фрицевских валяются - ЭмГэ-34 и коробки с лентами. И как мы их раньше не заметили?! 'Ребята, - кричу, - смотрите, что я нашел!'
Минуты полторы мы с этими пулеметами разбирались, что к чему, все-таки раньше из таких стрелять не приходилось. Но - разобрались, и как вдарили по фрицам! Так и отбили их их же оружием. Мне за тот бой первую медаль дали, 'За отвагу'.
О героизме
'Самый главный героизм - это когда человек может свои нервы, свои мозги от страха отключить. Вот взять, скажем, стаю комаров - на нее рукой махнешь, они и то разлетаются. Так то комар, у него нервов мало, а мозгов и того меньше. А ты - человек, и тебе, допустим, скомандовали: 'В атаку!' А с другой стороны, с немецкой - огонь, море огня, и кажется, что все пули, все осколки в тебя одного летят. И вот если сумел ты с этим ужасом справиться, смог под огнем встать и вперед пойти, значит, ты уже хоть немножко да герой.
А еще я вам скажу, что настоящие герои никому своим героизмом в нос не тычут и наград себе не выпрашивают. Вот у нас в Курске, например, теперь с идеей носятся - давайте, мол, к 60-летию битвы объявим себя городом-героем. Идея, кстати, старая, ее еще Руцкой двигал, а теперь вот областная Дума перед Москвой о том же ходатайствует. Многие ветераны двумя руками за. А я - против, меня тут уже чуть не предателем объявили. Говорят: 'Да как же мы не герои, если у нас в городе танки чинили и раненых лечили?' А я им отвечаю: 'Ага, а в других городах, значит, ремонтных мастерских не было, а раненые под кустом валялись. Вон Воронеж, там семь месяцев фронт прямо по городу проходил, а они и то так вопрос не ставят и в герои не лезут. А мы что, мы - прифронтовая полоса, у нас тут и боев-то не было'. Только они все равно не унимаются. Одна надежда на Москву, может, хоть там умные люди найдутся, разберутся, кто герой, а кто нет'.
О трусости
'И такое, конечно, бывало. В сорок первом - сорок втором, например, много самострелов было. Возьмет такой малодушный человек и стрельнет сам себе в руку - чаще в левую стреляли, правая-то в хозяйстве больше годится. Только, дураки, одного не понимали: пуля ведь когда издалека летит, она тебя стукнула, прошла навылет, только дырка от нее осталась. А если в упор стрелять, то пороховой нагар на ране остается, сразу видно, чем дело пахнет.
В общем, выявляли таких самострелов быстро. И расстреливали, конечно, что еще с ними делать?
А лично мне пришлось однажды с такой трусостью столкнуться. В октябре сорок третьего наступали мы севернее Киева. И прислали нам большое пополнение - мужиков местных, черниговских, всех с одной деревни. Они до того ни дня не воевали и ночью, пока мы на указанный рубеж выдвигались, все гранаты противотанковые, все зажигательные бутылки повыбрасывали - чтобы, значит, легче идти было.
Под утро окопались мы у деревни, как сейчас помню, Синяки, и вскоре из тумана на нас немецкие танки поперли. Так эти мужики, как их увидели, все из окопов повыскакивали и - врассыпную. Сначала по двое, по трое, а потом всей толпой. Видно, решили каждый про себя: 'Как же, вон Петро побежал, Грицко побежал, а я что же, помирать здесь буду?', я ж говорю - они все из одной деревни были.
Глупые, думали, что от танка, от снаряда убежать можно... В общем, побило их всех. И из-за них еще многих наших побило. Командир полка у нас тогда погиб, начальник штаба, все три комбата, и удержали мы свои окопы еле-еле.
Потом, уже когда трупы осматривали, почти у каждого из тех мужиков в 'сидоре' по куску сала нашли: гранаты-то побросали, а его оставили. Вот до чего трусость человека довести может'.
О жестокости
'До войны я, если хотите знать, парень был не очень-то решительный, даже робкий. Бывало, мать скажет: 'Иди, Коля, курицу зарежь', а я не могу. Похожу-похожу, потом возвращаюсь, говорю: 'Нет курицы, мама, убежала куда-то'. Ну а за войну в силу определенных причин на сердце, конечно, накипело. Так что когда в Германию мы вошли, эксцессы порой случались. Да нам и Эренбург чуть не в каждом номере 'Правды' писал: 'Пройдем, дескать, по немецкой земле по колено в крови, отомстим за своих мертвых'. Только уже ближе к концу войны какой-то товарищ, из отдела пропаганды ЦК что ли, его поправил: Эренбург, дескать, упрощает, а мы, воины Красной армии, не какие-нибудь там изверги, а солдаты-освободители.
Служил у нас такой Вечер, белорус, я его потому и запомнил, что фамилия у него редкая была. Так вот, у него никого не осталось, ни родных, ни близких, ни дальних, ни седьмой воды на киселе - всех порушил немец. Ему даже посылки с барахлом трофейным отправить было некому - тогда это разрешили, но чтоб не больше десяти килограммов. Когда он уже демобилизовывался, я, помню, спросил: 'Ну что, куда поедешь, куда писать тебе?' А он отвечает: 'Пиши - Советский Союз, до востребования'.
И вот представьте себе, попадает такой Вечер в Германию, заходит в дом какой-нибудь, а там - роскошь, зеркала, фрау фрицевские с фриценятами сидят. И это, может, их мужья, их отцы над нашими матерями и сестрами глумились. Ну и лопнула у солдата душа, и покрошил он их всех их автомата за три секунды. Чтоб горечь свою излить, чтоб на сердце хоть чуть полегчало. И что я, а я тогда уже лейтенант был, комсорг роты, этому солдату скажу? 'Не надо, солдат, так делать, мы же гуманисты'?
Хотя я считаю, что если наши дела сравнивать с тем, что они у нас творили, то миллионная доля получается. Мы у них колодцы трупами не засыпали и пленных ради смеха не расстреливали - пленного шлепнуть большого ума не надо. Власовцы - другое дело. К ним отношение было особое.
Помню, в Висмаре, за неделю до конца войны, поймали одного такого. И какой-то наш боец говорит: 'Дай-ка я его из ПТРа уе...'. И как сказал, так и сделал. Да не в грудь вмазал, а в брюхо. Чтоб кишки у него вылезли, чтоб намучился перед смертью. За то, что родину продал и воевал против нас'.
О водке
'Водки я в последний раз выпил в пятьдесят восьмом году, когда сын у меня родился. Как-то, знаете, не увлекался никогда, не познал, так сказать, прелести. Даже во время войны, зимой, когда кости от мороза трещали, не пил, другим отдавал. Да и что это за напиток был... Спирт ведь цистернами везли - из тыла по фронтам, с фронтов - в армии, с армий - в дивизии и так дальше, до рот и взводов. И всюду, на каждой остановке, его водой разбавляли, так что до нас эта водка уже явно с ослабленным градусом доходила.
Но все равно, когда при мне какой-нибудь герой заливать начинает, дескать, нам перед каждой атакой по сто граммов выдавали, я такому всегда говорю: 'Мудак! Да мы, бывало, по десять раз в день в атаку ходили! Вот и прикинь, как бы мы воевать могли, после литра-то'.
За всю жизнь надрался я всего раз - на День Победы в сорок пятом. Ребята меня в палатку приволокли, а я не помню ничего, и одного сапога у меня нет, по дороге зачем-то скинул. Еще пистолет у меня куда-то пропал, ну да то не беда: у нас у каждого по два-три трофейных было, никто их тогда не считал'.
О последних днях войны, неграх, Монтгомери и Рокоссовском
'У Рокоссовского я еще на Центральном фронте воевал, во время Курской битвы. Но, конечно, лично его не видел, я ж простой солдат был, с генералами общаться не приходилось. Только кое-что про Константина Константиновича слышал, рассказывали. Говорили, что красавец он, высокий, стройный, говорит как будто с польским акцентом, и характер у него для нашего генерала необычный, не такой, как, например, у Жукова. Тот, если что не так, мог с подчиненных стружку вместе с кожей снять, а Рокоссовский - нет, он, знаете, такими как бы педагогическими методами старался действовать. Вот, например, перед самым началом немецкого наступления под Курском поехал он инспектировать 280-ю дивизию, нашел там какие-то недостатки в устройстве обороны, довольно серьезные. Другой бы кто за такое командира мог под трибунал отправить, а он ничего - только приказы отдал, что и где переделать. Ну, закончилась проверка, командир рад, что легко отделался, и говорит Рокоссовскому: 'Разрешите, товарищ генерал армии, предложить вам пообедать с нами.' А Рокоссовский отвечает: 'Нет, в дивизии, где такой порядок, я обедать не стану'.
Живьем я его увидел уже в Германии, в самом конце войны, под тем же Висмаром. Меня там как раз ранило в четвертый раз, но легко, так, пулей по голове царапнуло. 3 мая это было, мы в тот день в последний раз постреляли.
Два пулеметчика немецких в фольварке засели - это у них так большие дома называются, наподобие дворцов, - и давай нас поливать. Чего они упирались, я тогда сразу не понял, ведь все уже ясно, конец войне, ну и сдайся, живым останешься, так нет же - кроют и кроют.
Никак мы их взять не могли, хорошо еще, что рядом батарея 'катюш' оказалась. Их командир говорит: 'А ну-ка, дайте я попробую' - и как пальнул залпом. Мы тогда уже сильные были, могли целый залп реактивный на пару немцев потратить, не то что в сорок первом. В общем, осталась от того фольварка куча кирпича. Мы потом туда сходили, кирпичи кое-как пораскидали и видим - лежат двое фрицев. И оба к пулеметам цепями прикованы.
Вскоре повстречались мы с союзниками, с англичанами. У них, между прочим, очень много негров было, я их там первый раз в жизни увидел, в нашей орловской деревне они как-то не водились. Один негр, здоровый, морда черная, блестит, как хромовый сапог, на меня набросился и давай обнимать-целовать, чуть не задушил, ей-богу, насилу я отбился.
Потом там же, под Висмаром, Рокоссовский с Монтгомери встречался, английским главнокомандующим. Нас на ту встречу в охранение поставили. Рокоссовский и впрямь молодцом оказался - выправка образцовая, шаг пружинит. А Монтгомери - маленький, плюгавый, и лицо у него со щек как бы сплющенное, крыса крысой. Он тогда Рокоссовскому 'виллис' подарил. А тот ему - вороного коня. Мы еще промеж себя говорили: куда, дескать, такому малахольному фельдмаршалу такой красавец!
Кстати, у вас в Москве недавно в какой-то газете статья была про то, что бывшую квартиру Рокоссовского продают. И там, походя так, между прочим, написали, что вот, дескать, маршал-то покойный столько солдат задаром в войну положил! Я это прочитал и вот что вам скажу: я бы этого автора расстреливать не стал, я б его своими руками повесил и смотрел бы, как он ногами дрыгает.
Вот так прямо и напишите'.
Бабка Ольга и гамбургский крест
Колокол часовни на Прохоровском поле звонит трижды в час. Раз - по павшим в Куликовской битве, другой - по погибшим при Бородине, третий - по тем, кто не вернулся с последней войны. Двадцать минут, отделяющие один удар от другого, наполняются какой-то оглушающей тишиной, которая кажется невероятно растянувшейся во времени компенсацией за тот июльский день сорок третьего года, когда на этом самом месте сшиблись лоб в лоб и разбились друг о друга ревущие тысячью дизелей армады двух бронетанковых генералов - нашего Ротмистрова и немца Гота.
Вязкое ощущение этой тишины не могут разрушить ни орущие вдалеке деревенские петухи, ни ласточки, слепившие свои глиняные гнезда в барельефах часовни - под самым хвостом коня маршала Жукова и в складках длинных одежд святых угодников. Отсюда, с Прохоровского поля, до хутора Сторожевое километров, может быть, шесть. Там, на самом отшибе, в старом выбеленном доме живет бабка Ольга, Ольга Никифоровна Апонашвили, урожденная Король.
Как-то раз довольно ранним летним утром через пятьдесят два года после войны к бабке Ольге прибежал взбудораженный глава поселковой администрации. 'Ты как, Никифоровна, оладушек еще не ставила? - осведомился он, торопливо скидывая в сенях сапоги. - А надо бы, надо. И самогонку тащи. Я тебе таких гостей привез!' Бабка Ольга, и в самом деле хлопотавшая у печи на предмет оладушек, но в тот день никаких гостей не ждавшая, недоверчиво покосилась на главу: 'С района, что ль, кто?'. - 'Да с какого района?! Ты в окошко-то выгляни. Немцы ж к нам приехали, на могилу! Тут ведь кругом и их люди лежат'.
Увиденное в окне не позволило бабке Ольге разделить административного восторга - на лужайке прямо у ее забора и впрямь нахально толклись человек пятнадцать довольно пожилых, но весьма еще бодрых на вид немцев. Они громко переговаривались между собой и с покровительственным видом одаривали сбежавшуюся со всего хутора молодежь шоколадками, жевательной резинкой и прочими мелкими предметами заграничного обихода. Молодежь, отродясь не приученная к визитам иностранных подданных, разглядывала немцев несколько ошалело, но от подарков не отказывалась.
Бабка Ольга отошла от окна и недобро уставилась на родного председателя.
'Ладно, - сказала она. - Давай, веди гостей. Я их вилкой заколю'.
Так немцы пришли в Сторожевое в третий и последний раз.
В сорок первом, наступая на Москву, они не тронули хутора, прошли стороной, оставив в окрестных полях рубежи разорванной в клочья советской обороны и сотни трупов тех, кто тщетно пытался ее удержать. Трупы пролежали в полях до самой весны, а весной здорово потрепанные под Москвой немцы вернулись. В первый же день они перерезали и сожрали всех хуторских кур и почти всех баранов, а нажравшись, принялись за живых людей - сперва за Маню Кривчикову, женщину не первой уже молодости.
Бабка Ольга своими глазами видела, как на деревенской улице поймали Маню трое оккупантов, похабно гогоча, сшибли с ног на четвереньки, а один, здоровенный и мордатый, уселся на нее верхом и, тыча автоматным стволом в загривок, раза три прокатился таким манером от колодца до околицы. Впрочем, это было еще не самое страшное. Вскоре, вволю натешившись над живыми, немцы вдруг вспомнили о мертвых.
Где-то, может быть, в апреле сорок второго (бабка Ольга теперь уже точно не вспомнит, говорит только, что стало уже припекать) немцы пригнали на хутор колонну пленных - грязных, оборванных и едва живых. Несколько дней пленные рыли в бывшей совхозной конюшне большую яму. Потом еще неделю стаскивали в нее с окрестных полей полуразложившиеся трупы и засыпали их белым вонючим порошком.
Затем пришла ночь, в которую ни один из жителей Сторожевого не сомкнул глаз. До самого рассвета у конюшни трещали автоматные очереди, а под утро старая бревенчатая постройка полыхнула оранжевым пламенем. Часа через полтора на месте бывшей конюшни остались одни головешки. Под ними в большой засыпанной белым вонючим порошком яме лежали и те, кто сгинул в окрестных полях осенью сорок первого, и те, кто похоронил их весной сорок второго. Ни бабка Ольга, которая тогда не была еще бабкой, ни кто другой не знает точно, сколько их было. Говорят, человек, может быть, четыреста. Бабке Ольге той весной едва исполнилось шестнадцать.
Так немцы пришли в Сторожевое в первый раз.
Через год, откуда-то из-под Воронежа, они вернулись снова, опять побитые и злые. Впрочем, ранней весной сорок третьего развлекаться с коренным населением на прежний лад немцам было уже недосуг.
Откровенно говоря, никто даже не видел, чем занимались враги в Сторожевом следующие пять месяцев, вплоть до конца июля, когда их вышибли отсюда уже раз и навсегда.
Все это время коренные жители Сторожевого в полном составе провели в соседнем Прелестном, куда немцы выгнали их, строго-настрого приказав назад впредь до особых распоряжений не возвращаться. Вместе с матерью, братом Мишкой и сестрой Клавой отправилась в Прелестное и бабка Ольга.
Так немцы пришли в Сторожевое во второй раз.
Первой, восьмого марта сорок третьего, умерла Клава. Ее убил голод. В свои одиннадцать лет Клава не могла жить, питаясь исключительно калийной солью - удобрением, сваленным на окраине Прелестного еще с довоенной поры. Правда, в хозяйстве у новых соседей семейства Король каким-то чудом уцелела корова, но все попытки выпросить для умирающей хоть стакан скисшего молока закончились ничем.
Четырехлетний Мишка дожил до победы на Курской дуге. Он умер только осенью сорок третьего, успев вместе с матерью и сестрой вернуться в родное Сторожевое.
От хутора, до войны насчитывавшего шестьдесят дворов, к тому времени остались три целых дома.
Еще через год, в августе сорок четвертого, из-под польской Остравы пришла похоронка на старшего брата - Николая. Бабке Ольге тем летом было уже восемнадцать.
Всю свою жизнь она безвыездно прожила в Сторожевом. Тридцать лет проработала дежурной на местном железнодорожном переезде. Шестьдесят - ходила да и теперь, в свои семьдесят восемь, еще ходит за братской могилой, оставшейся на месте сожженной конюшни и разросшейся до размеров небольшого кладбища, где лежат больше тысячи солдат, сержантов и офицеров Красной армии.
Многих из них бабка Ольга похоронила сама, многие благодаря ей не остались навечно неизвестными солдатами. Дома у нее в ветхом шкафу с заклеенным высохшим пластырем стеклом в специальной картонной папке вместе с похоронкой на старшего брата хранится список этих людей. Их фамилии бабка Ольга аккуратно выстроила в алфавитном порядке. Первым в этом списке значится рядовой Гайбуло Абдулаев, последним, двести третьим, - лейтенант Петр Петрович Ященко.
Немцев, нежданно нагрянувших в Сторожевое ранним утром через пятьдесят два года после войны, бабка Ольга в свой дом так и не пустила. Хотя самой выйти пришлось: политически грамотный председатель убедил ее в том, что если этого не сделать, то может разразиться страшный международный скандал с самыми нежелательными для России последствиями.
Немцы, как оказалось, прибыли прямиком из Гамбурга, и мало того, что прибыли, так еще и приволокли с собой дубовый крест от тамошней мэрии.
Когда увещеваемая председателем бабка Ольга приковыляла на могилу, крест уже был воткнут в землю, а сами немцы, притихшие и с глазами на мокром месте, толпились вокруг него.
'Погоди, - сказала бабка Ольга, найдя глазами переводчика. - Ты растолкуй им: ихних тут нет никого. Ихние могилы в Прохоровке были, там, где сейчас Ленин стоит, рядом с Вечным огнем. Были, а сейчас нет, сровняли все'.
Немцы переглянулись, переводчик раскрыл было рот, но опять встрявший председатель свирепо шикнул на него, и перевода не состоялось.
Бабка Ольга махнула рукой и пошла из ограды. Председатель догнал ее уже на полпути к дому. 'Ты что, Никифоровна, - набросился он на бабку Ольгу, - совсем очумела?! Люди столько верст к нам ехали, а ты их расстроить хочешь. Да пусть их думают, что немцы здесь тоже похоронены, тебе-то что?!'
'Иди ты', - сказала бабка Ольга.
Вечером, когда немцы наконец уехали, бабка Ольга снова пришла на могилу. В наступивших сумерках она выдернула из земли большой гамбургский крест, волоком оттащила его за ограду и сбросила в придорожную канаву.
Больше немцев в Сторожевом никто не видел.
'Ваш Костя'
На командном пункте Центрального фронта в курском местечке Свобода так же, как и 60 лет назад, зреют яблоки. Далеко внизу, под косогором бежит речка Тускарь и бьет из-под земли будто бы святой и оттого целебный ключ. Полопавшийся асфальт уложенных прямо на землю дорожек мимо осыпавшихся окопов и укрытого дощатой крышкой входа в блиндаж Рокоссовского ведет к краю обрыва, туда, где над монашескими могилами близлежащей Коренной Пустыни горят почти невидимым в дневном свете пламенем поминальные свечи.
Сегодняшним утром я единственный посетитель здешнего музея, и для меня одного зажигается в его залах свет и звучит тихая печальная музыка. Из-за зеленоватого витринного стекла глядят на меня разведчики, танкисты и артиллеристы, многие из которых 60 лет тому назад были намного моложе моих тридцати пяти, да так навсегда и остались в июле сорок третьего.
Здесь же, вместе с пулеметом 'максим', списком Героев Советского Союза, родившихся в Золотухинском районе, и патефоном, на пояснительной карточке к которому так и написано: 'Патефон', сохраняются для потомства письма генерала армии Рокоссовского, написанные им в Москву жене и дочери, для которых он, человек ежедневно и ежечасно отправлявший на смерть полки и дивизии, был просто 'Ваш Костя' и которым послал как-то раз 'ящик всяких всячин, ящик яблок и велосипед'.
Осмотр окончен. Мне пора идти, и поэтому смолкает в музейных залах тихая печальная музыка. Потом как-то сам собой гаснет свет.
'Отключили, - говорит билетерша. - Теперь часа через полтора дадут'.
Герои Золотухинского района погружаются в темноту.
Москва - Курск - Свобода - Белгород - Прохоровка - Сторожевое – Москва
СПРАВКА
'Кутузов' и 'Румянцев' против 'Цитадели'
15 апреля 1943 года Гитлер утвердил план операции 'Цитадель'. Учитывая выгодное положение немецких войск в районе Курского выступа, он приказал двумя ударами в сходящихся направлениях по основанию этого клина - с севера от Орла и с юга от Белгорода - полностью окружить и уничтожить советские войска, находящиеся в районе Курска. К июлю немецкие войска на Курском направлении насчитывали 900 000 человек, 10 000 орудий и минометов, 2700 танков и самоходных орудий, 2000 самолетов. Советское командование решило дать оборонительное сражение, обескровить ударные группировки врага, а затем перейти в наступление. Была создана эшелонированная оборона на глубину до 300 км, состоящая из восьми рубежей. Удалось добиться полного превосходства над противником: под Курск было стянуто 1 336 000 человек, 3306 танков и САУ, 19 300 орудий и минометов, 2650 самолетов. Кроме того, Ставка ВГК сосредоточила свои стратегические резервы, создав Степной фронт: 500 000 человек, 1500 танков, 7500 орудий и минометов. Величайшая битва всемирной истории началась на рассвете 5 июля. Жукову, Ватутину, Рокоссовскому и Коневу удалось полностью исполнить все планы Ставки. 12 июля в районе Прохоровки развернулось крупнейшее встречное танковое сражение, в котором бронетанковые части Рейха были разгромлены. 19 июля в бой вступили силы Степного фронта; к 23 июля советские войска вышли на те рубежи, которые занимали к началу оборонительного сражения. 3 августа началось контрнаступление (операции 'Кутузов' и 'Румянцев'). 5 августа в Москве был устроен первый за время Великой Отечественной войны салют в честь освободителей Орла и Белгорода. 23 августа войска Степного фронта взяли Харьков, завершив разгром немецких групп армий 'Юг' и 'Центр'.
04.07.2003 /