Севастопольская страда

150 лет назад началась Крымская война Самым главным ее событием стала продолжавшаяся 349 дней оборона Севастополя. Спустя полтора века в украинском городе русской славы побывал обозреватель ГАЗЕТЫ Петр Брантов. Из писем отставного флота капитан-лейтенанта Петра Ивановича Лесли Плоды Крымской кампании ее участники пожинают до сих пор

"Я до революции сенбернаром была"

Ольга Барановская была величественная старуха. Вот уже тридцать лет прошло, как ее не стало, а Генриетта Васильевна Парамонова, сама дама в летах, всю жизнь прослужившая в музее Черноморского флота, не может забыть этой породы, этой осанки, этих тонких аристократических пальцев, про которые и "пальцы"-то не скажешь, а хочется непременно - "персты". Впрочем, держалась Ольга Александровна ничуть не заносчиво, сословных предрассудков не имела вовсе, при случае могла позабавить собеседника анекдотцем из жизни бывших. Например, таким.

Представьте себе, 18-й год. Голод, стужа, ЧК совсем озверела. Сидят в сугробе две дворняги, грязные, облезлые, словом - паршивые донельзя. Одна другой говорит: "А помнишь, как до революции - ведь на каждой помойке можно было сочной косточкой разжиться, не то что ныне". Другая отвечает: "Нет, не помню, я до революции сенбернаром была, жила в имении, у князя. Вот до чего меня большевики довели..."

Дед Ольги Александровны, Петр Иванович Барановский, был моряк, капитан первого ранга, командир нахимовского флагмана "Императрица Мария". На этом корабле великий адмирал топил турок на Синопском рейде; укрытый его флагом, лежал в гробу с пробитой французской штуцерной пулей головой.

Сын Петра Ивановича, правда, несколько подмочил семейную репутацию, поскольку в 1905 году, служа на учебном судне "Прут", не то чтобы разжигал революционные инстинкты подчиненных, придумавших бунтовать вместе с "Потемкиным", но глядел на них как-то сквозь пальцы, за что и был отставлен из флота, что называется, без мундира. Кто знает, быть может, именно этот папин либерализм спустя пятнадцать лет и спас жизнь его дочери.

...В 20-м году, когда от Графской набережной Севастополя отчалил последний пароход, критически перегруженный обезумевшей от ужаса российской элитой, она осталась в Крыму. Ольге Александровне было уже под сорок, она была одинока, принадлежала одной себе и смысла в том, чтобы бежать от судьбы, не видела никакого.

Ее не тронули. Из фамильного особнячка в ветхую евпаторийскую халупу переселили даже не без деликатности. Позволив работать медсестрой, не лишили средств к существованию. Видя такое к себе отношение со стороны новой власти, Ольга Александровна начала даже подумывать о том, что власть эта вовсе не так плоха, как могло бы показаться тем, кто в 20-м году, обезумев от ужаса, спасался от нее на критически перегруженных пароходах. Впрочем, дальнейший ход исторических событий навсегда отвратил ее от этих благостных размышлений.

Как-то раз - это было уже где-то в середине 20-х - Ольга Александровна решила посетить знаменитую панораму "Оборона Севастополя" - признанный мировой шедевр батальной живописи.

Увиденное и, главным образом, услышанное там поразило внучку Синопского триумфатора в самое сердце. Взойдя под раскидистый панорамный свод, она вдруг узрела перед собой экскурсовода (самой, надо сказать, хамской наружности) и кучку посетителей, внимающих ему чуть не с благоговением. Тыча указкой в бескрайний холст, изображающий изрытые ядрами бастионы Малахова кургана и находя на нем то самого Нахимова, то легендарного матроса Кошку, возвращающегося из ночной вылазки, экскурсовод честил их не иначе как "царскими прихвостнями", а обращаясь к событиям Синопского боя, находил, что нападение русского флота на турецкий было "вероломным".

Выслушивать такое долго Ольга Александровна не смогла. Она повернулась и, слегка пошатываясь от пережитого потрясения, пошла к выходу. Вслед ей неслось: "Вот истекает кровью раненый солдат. Но напрасно ждет он помощи - медсестра спешит к офицеру. Туда же - и услужливый поп с крестом..."

Больше в Севастопольской панораме Ольга Александровна не была никогда.

Вскоре пролетарская ненависть к "прихвостням" достигла апогея и вылилась в постановление "о памятниках царевым слугам". В Севастополе первым загремел со своего пьедестала бронзовый Кошка, наглоглазый винницкий крестьянин, "молодец редкой отваги", сосланный в рекруты "за буйный нрав", любитель выпить и "полениться". Потом настал черед матроса Шевченко, на 4-м бастионе грудью закрывшего от вражеской пули своего лейтенанта и за то первым из российских нижних чинов удостоившегося персонального монумента. Вслед за Шевченко не устоял и сам Нахимов, а вскоре борцы с тяжким наследием дорвались до усыпальницы Владимирского собора и, вдребезги разнеся гранитные надгробные плиты, вышвырнули на улицу "эту падаль" - останки девяти наизаслуженнейших адмиралов. Начинались 30-е, в Советской России входил в моду футбол. Севастопольские мальчишки играли в популярную игру черепами героев Крымской войны, а Ольга Александровна Барановская собирала чемодан. Она уложила в него кое-какое белье, коробку зубного порошка, жестяную миску. И принялась ждать.

Растянувшееся на десятки лет ожидание оказалось напрасным. Никто так и не пришел за Ольгой Александровной ни в 30-е, ни позже, когда война с мертвыми костями и безответными изваяниями сошла на нет, а сами изваяния стали постепенно возвращаться на положенные им места. Ей разрешили состариться и впасть в отчаянную нищету, жалоб на которую, впрочем, от нее никто и никогда не слышал. В связи с этим даже удивительно, как о бедствиях Ольги Александровны прослышали соседи, люди незлобивые и сострадательные. Именно они отправили в севастопольский музей Черноморского флота письмо, суть которого сводилась к тому, что живет, дескать, в Евпатории такая Барановская, внучка славного нахимовского соратника, лет ей уже за девяносто, а она чуть не голодает, и даже угля ей купить не на что.

Так они и познакомились - Ольга Александровна Барановская и Генриетта Васильевна Парамонова, благодаря которой 1972 год, последний год жизни Ольги Ивановны, стал для нее едва ли не самым благополучным с тех пор, как полвека назад она решила не ходить на Графскую пристань, откуда отчаливал последний спасительный пароход. Незадолго до смерти Ольга Александровна передала во флотский музей единственную оставшуюся от деда реликвию - ковер из кают-компании "Императрицы Марии". Сложенный в несколько раз, он и теперь лежит в одной из музейных витрин по соседству с коричневым шерстяным платьем и парой шнурованных, на невысоком каблуке ботинок скромного тридцать восьмого размера. Эти предметы дамского гардероба - то немногое, что осталось потомству на память о знаменитой Даше Севастопольской, первой русской сестре милосердия, оказывавшей помощь раненым непосредственно на поле боя.

Памяти Даши Севастопольской

"Оборона Севастополя". Этот фильм теперь не увидишь нигде, только в кинопавильоне городского музея обороны. А между тем в 1911 году он был "первым русским историческим боевиком", премьеру которого почтил своим присутствием сам Государь император Николай Кровавый. Говорят, что, пораженный видом самодержца, оркестр балалаечников, под аккомпанемент которого проходил торжественный просмотр немой ленты, сбился и грянул "Барыню" не в сцене празднования Пасхи на осажденном Малаховом кургане, как того требовал сценарий, а аккурат в эпизоде смертельного ранения Нахимова. Государь, впрочем, решил не делать из случившегося скандала и изволил отреагировать на досадный промах лишь сдержанным хмыканьем.

Надо полагать, что сеанс, в дальнейшем проходивший без сучка и задоринки, впечатлил Николая. Продюсер Ханжонков привлек к съемкам даже подводные лодки, одна из которых в сцене затопления русских судов на Севастопольском рейде утянула на дно закрепленный на рубке фанерный макет линейного корабля "Двенадцать апостолов". Артисты тоже играли не щадя сил: мегазвезда тогдашнего синематографа Иван Мозжухин, представлявший адмирала Корнилова, протестуя против уничтожения кораблей, так отчаянно пучил густо подведенные черным глаза и так истерически заламывал руки, что зрители, хоть и лишенные возможности услышать контраргументы адмирала Меншикова, должны были понимать, что тому ничего не оставалось, как объявить строптивому подчиненному: "Не хотите топить, так суньте их в карман и езжайте к жене в Николаев".

Даша Севастопольская в группе молодцеватых стариков - ветеранов Крымской войны появляется на экране уже под самый финал картины, на этом отрезке неожиданно превращающейся из художественной в документальную. 75-летняя, седая как лунь и прямая как корабельная сосна, в белом платке и черном платье, она сидит на лавке, сложив на коленях иссохшие руки и устало прикрыв глубоко запавшие глаза, видевшие многое и многих. Потом встает, делает несколько шагов вперед, две, много три секунды со скорбной отрешенностью глядит в камеру, и, неожиданно резко для своих лет развернувшись, уходит из кадра.

Это конец фильма. Дашина жизнь кончилась еще раньше: она умерла в 1910 году, за год до премьеры. Умерла, как и жила, Дашей Севастопольской, и до самого последнего времени никто не знал даже полного ее имени. Когда после длительных архивных раскопок кое-какие подробности Дашиной биографии выяснить все же удалось, это не имело уже ровным счетом никакого практического значения. От "круглой сироты, дочери убитого под Синопом 10-го ластового экипажа матроса Лаврентия Михайлова, девицы Дарьи Лаврентьевны Михайловой, за старание, проявленное ею в Севастополе при уходе за ранеными пожалованной медалью "За усердие" и 500 рублями", не осталось даже могилы. Кладбище в Доковой балке, на котором ее похоронили, было уничтожено в 60-х годах прошлого века, так что единственным мемориалом Дашиному милосердию до сих пор остается ее изображение на полотне Севастопольской панорамы.

Там, на громадном холсте, живописная юная Даша с коромыслом на фактурном плече, не кланяясь вражеским пулям, поит колодезной водой двух гренадеров Полтавского полка, а чуть правее, на так называемом предметном плане, болтается на тощем шесте поникший сигнальный флаг, алый, как Дашина юбка. У него - своя история.

"Наш родной советский красный флаг"

Как-то раз, в 1954 году, Севастопольскую панораму посетил Николай Герасимович Кузнецов, выдающий флотоводец, первый заместитель министра обороны и главнокомандующий Военно-Морскими Силами Советского Союза. Случилось это как раз в тот момент, когда панорама, практически погибшая во время Великой Отечественной и заново воссозданная коллективом художников под руководством живописца Соколова-Скали, готовилась к открытию.

Николай Герасимович обошел круговое полотно, остался весьма доволен увиденным и уже изготовился было отбыть восвояси, как вдруг взгляд его остановился на флаге, который тогда не был еще алым, а был, напротив, синим, как это и задумывалось автором оригинальной панорамы, знаменитым художником-баталистом Францем Алексеевичем Рубо. "Что такое? - недовольно обернулся флотоводец Кузнецов к сопровождавшему его живописцу Соколову-Скале. - Это почему же он такого цвета?" "Синего цвета, товарищ вице-адмирал, - с замиранием сердца отвечал живописец. - На языке символов означает: "Меня атакуют, прошу помощи". "Заменить", - не дослушав ответа, обрубил флотоводец. "На что?" - опешил Соколов-Скаля. "На красный, - не раздумывая определился военачальник. - На наш родной советский красный флаг".

С тех пор минуло полвека, но Людмила Васильевна Голикова, ведущий научный сотрудник музея-панорамы, до сих пор не может понять, как такой и впрямь даровитый деятель, как Николай Герасимович, мог допустить такую откровенную глупость: "Он же был очень, очень заслуженный человек. Не боялся спорить со Сталиным, с Хрущевым, его за это несколько раз с должности снимали. Но вместе с тем - вот такое. Нет, это просто трагедия!" Людмила Васильевна вздыхает. Чувствуется, что ей очень неловко за опростоволосившегося вице-адмирала. Даже слова в его защиту она произносит с той интонацией, с какой снисходительные родственники говорят обычно про какого-нибудь пропащего, но все-таки горячо любимого племянника: "Да нет, вы не смотрите, вообще-то он добрый, и руки у него золотые, но вот - пьет..."

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что со времен Николая Герасимовича лица, наделенные обширными властными полномочиями, так явно обогатить историю Крымской войны деталями вновь изобретенных культов больше не пытались.

Хотя интересовались ею многие.

Книга судеб, или "Спи спокойно, брат Нахимов"

В кабинете Михаила Васильевича Макареева, исполняющего обязанности директора музея Черноморского флота, большая часть экспозиции которого посвящена как раз Крымской войне и обороне Севастополя, в грандиозном запертом на замок шкафу хранится невиданной толщины книга отзывов в потертом красном переплете. Это не обычная книга - право отразить в ней свои мысли и чувства, возникшие в процессе осмотра, даровано отнюдь не всем, но лишь почетным посетителям: граждане попроще сообщают дирекции о своих впечатлениях посредством книги потоньше, каковая и находится в открытом доступе в одном из залов.

За последние тридцать лет под тяжелой обложкой VIP-фолианта скопилось великое множество автографов верных ленинцев и видных деятелей международного рабочего движения, талантливых полководцев и гениальных мастеров культуры, борцов за демократию и претерпевших от нее. Здесь сохраняются в веках следы пребывания Гейдара Алиевича Алиева, эпистолярное наследие которого воскрешает в памяти призывы ЦК КПСС к Первомаю. Здесь можно отыскать отзывы председателя президиума Великого народного хурала маршала Монгольской народной республики Юмжагийна Цеденбала и командующего военно-морскими силами братской Эфиопии Тесфаэ Бадхау, по всей видимости дружелюбные, но оставленные на родных для обоих языках и потому не поддающиеся осмыслению. Здесь, наконец, имеются записи, свидетельствующие о визитах других узнаваемых персонажей мировой политики, анализируя которые, пытливый исследователь может выявить одну довольно странную, если не сказать мистическую, закономерность: карьера многих из них после посещения музея резко шла на спад, если не закатывалась вовсе.

Взять, к примеру, министра национальной обороны Социалистической республики Вьетнам Во Нгуен Зиапа, побывавшего в Севастополе в 1977 году и оставившего в книге отзывов чудовищный по своей ревизионистской сути текст: "Желаем Краснознаменному Черноморскому флоту постоянно умножать революционные традиции моряков-потемкинцев". Не прошло и года, как товарищи по партии попросили недавнего победителя американских империалистов со всех армейских постов, а вскоре и вовсе вывели его из состава политбюро.

Аналогичная неприятность постигла и Сергея Станкевича, советника президента Российской Федерации по политическим вопросам. Шел 1992 год, когда судьба занесла Сергея Борисовича в злополучный музей, после экскурсии по которому он не совладал с патриотическим порывом и начертал в книге отзывов буквально следующее: "Нынешним политическим вождям, большим и малым, надо учиться стойкости и верности у Корнилова, Нахимова, Лазарева. Спите спокойно, братья, вам не придется за нас краснеть". А ведь пришлось... В том же 1992 году Сергей Борисович оказался вовлечен в безобразный коррупционный скандал, был обвинен во взяточничестве и долгое время укрывался от прокурорских нападок в сопредельной Польше.

Не избежал музейного рока и Сергей Вадимович Степашин, четыре года назад возглавлявший кабинет министров и даже как будто подумывавший о президентстве. Свои переживания по поводу увиденного в музее 17 июля 1999 года он облек в краткие чеканные формулировки: "Человек, не помнящий истории своей родины, недостоин уважения. Если этот человек у власти, он опасен!" Надо ли напоминать, что меньше чем через месяц Сергей Вадимович был отставлен с премьерского поста и, горько кляня министра Аксененко, удалился под сень Счетной палаты. Между прочим, об этом политическом фиаско исполняющий обязанности директора музея Василий Михайлович Макареев грустит больше, чем по всем остальным, вместе взятым. Дело в том, что, еще не чуя никакого подвоха, Сергей Вадимович пообещал оборудовать вверенное заботам Василия Михайловича хозяйство кондиционерами, а потом... Хотя, до того ли ему было потом?!

Последним на данный момент почетным посетителем, оставившим письменный отзыв по итогам посещения музея, является секретарь политсовета московского отделения "Единой России" профессор Карабасов. По простоте душевной он осуществил к книге судеб целых два подхода и, записав для начала: "Русский народ непобедим! Храни вас Бог! Многая вам лета!" - потом вернулся еще раз для того, чтобы постскриптумом добавить: "После общения с севастопольцами чертовски хочется поработать!"

И, вы знаете, пока работает...

'Я четвертые сутки в шизухе сижу'

В начале октября 2003-го в Севастополе красиво умирает южное лето. Над Историческим бульваром неторопливо крутится огромное Чертово колесо, из кабины которого хорошо видны и близлежащий музей-панорама, и тесно уставленная кораблями Севастопольская бухта. Видимо, желая сделать катание на колесе еще более приятным для горожан и гостей Севастополя, устроители аттракциона сопровождают его прокручиванием аудиозаписей весьма, впрочем, специфического свойства. '... Я четвертые сутки на нарах лежу, я по сучьему шепоту здесь отдыхаю', - брутальный напев плывет над бульваром, на излете достигая обелиска подпоручику Л.Н. Толстому, в 1855 году сражавшемуся на Язоновском редуте 4-го бастиона.

В тенистой каштановой аллее со всем возможным удобством расположилась Зинаида, продавец нашего наследия. На большом складном столе перед ней в примерном порядке разложены археологические памятники Крымской войны: английские, французские и русские мундирные пуговицы; различной формы и калибра пули; ременные бляхи; 'гренадки' и 'львы' с киверов и тому подобные занятные штуковины.

'Вот пуля, - говорит мне Зинаида, - возьмите пулю, недорого отдам, всего восемь гривен. Этой пулей Нахимова убило, прямо в голову'. - 'Как, вот именно этой?' - 'Ну, не этой, такой же, - досадует на мою непонятливость Зинаида. - Его французской убило, и эта французская. Настоящая, у меня все настоящее'.

'Откуда же вы все это берете?' - недоумеваю я. - 'Да тут этого добра кругом богато, - работница прилавка делает широкий жест, - и в Камышовой бухте, и в Балаклаве. Копнул поглубже, и полезло. Я сама и рою, один раз даже шинель откопала, почти целую...' - 'И что, никто рыть не запрещает? Это же, наверное, незаконно?' - 'Да нет, никто', - совершенно безразлично роняет Зинаида, всем своим видом давая понять, что ее интерес ко мне как к покупателю стремительно угасает. Видя это, я поспешно стараюсь его поддержать: 'Ну а вот если я у вас куплю что-нибудь, меня таможенники на границе не сцапают, не отберут товар?' - 'Да права у них такого нет, - с горячей убежденностью отвечает Зинаида, - это ж ерунда, бэушные вещи'. 'Ладно, - сдаюсь я, - давайте тогда торговаться...'

...Уже став полноправным хозяином нескольких военно-исторических реликвий и отойдя от Зинаидиного стола на почтительное расстояние, я вдруг услышал за спиной ее крик. 'Стойте, стойте, - кричала Зинаида, - может, еще ядро возьмете? Недорого, 15 гривен! И монеты есть, греческие, из Херсонеса, вы в Херсонесе-то были?..'

Я, кстати, был. И там, в Херсонесе, видел знаменитый сигнальный колокол, один из самых удивительных памятников Крымской войне. Много лет подряд его звон предупреждал о приближении к берегу заплутавшие в тумане корабли. В 1855 году взявшие Севастополь французы увезли колокол в Париж и водрузили на собор своей Богоматери, вернув его на родину только спустя 70 лет. С тех пор, подвешенный на крутом херсонесском обрыве, он никого ни о чем не предупреждает, а просто служит одной из достопримечательностей родного города. Однажды Туманный колокол даже снялся в кино у знаменитого режиссера Ролана Быкова: именно под его чугунным языком проскользнул не замеченный сонной охраной деревянный парень Буратино, пробиравшийся в Страну Дураков.

20.10.2003 /