Алексей Герман на планете 38—97: Один съемочный день в конце лета и начале века

...Два часа пополудни. Передо мною распахивают («Осторожно, провода под ногами!») створку высоких ворот - в другое время и другой мир. Кругом стены черного камня, под ногами графитно-серая пыль, над головами - тяжелые брусья балок и грубо вырубленные фигуры святых. Сам воздух темен и заряжен страхом. Протискиваюсь мимо придворных, воинов (на лицах - шрамы, на головах - короста, на одежде кровь и грязь) в соседний зал, залитый острым, нервным светом. Здесь еще тесней и многолюдней. В самой гуще, среди ламп, проводов, стальных кольчуг и бархатных колетов стоит фигурка в джинсах и майке. Светлана Кармалита, жена постановщика, сценарист всей окологермановской жизни и его фильмов, «отслеживает» ход вещей. Меня, чтоб не путалась под ногами, усаживают на громадную кровать короля, на шкуры и парчу. Напротив, возле горящего очага стоит «сам»: на «Ленфильме», в специально построенных павильонах Герман снимает картину «Трудно быть богом».

С кровати видно всю площадку. В дальнем углу - тощая корова со скорбным по-филоновски «лицом», слева - принц с кормилицей, справа -оператор Владимир Ильин в синей кепке с камерой, диагональ рельсов пересекает королевскую спальню. Король с растерянным, бабьим лицом, в ночной рубахе, испятнанной кровью, в нелепом чепчике, совсем рядом. В этой сцене он вначале измеряет ремешком раздутую голову больного наследника, потом выкалывает глаз и убивает дубиной одного из придворных...

- Всех прошу играть легко, с губы, лицом ничего не изображать! - Герман ставит мизансцену. - Вход Руматы в опочивальню надо снимать через палочки барабана. Гримеры, что-то сделайте с лицом барабанщика - может, шрам на носу! И вот вы, да-да, вы! Вы - хороший актер и не смейте в кадре гримасничать! Леня, теперь с тобой...

Трудно поверить, но с артиста - исполнителя главной роли - сошла, казалось бы, навек приставшая к нему маска глуповатой растерянности. Его узкое лицо похоже на портрет кисти Веласкеса и значительно.

- ...Ты просто входишь за барабанщиком. Тебя знобит, передергивает с перепою. Кормилица хочет тебя, кладет тебе руку между ног - снова дергаешься. Королевский чулок держишь в правой руке... Это не сцена - только подход к сцене. Впереди у тебя поединок с доном Ребой...

...Глаз цепляет детали: наголо бритая голова кормилицы, вздыбленный фаллос в изножье кровати, блюдо вареных яиц перед королем, мейерхольдовский профиль долговязого придворного поэта (Петр Меркурьев и впрямь потомок Всеволода Эмильевича), грубая кожа костюмов, острый взгляд оператора и блуждающий, словно бы рассеянный - Германа...

...Три часа дня. Репетиция повторяется. Король взмок, Румата поскучнел. Наконец, из «спальни» режиссер переходит в «тронный зал».

- Чего мне по-настоящему хочется, так это убраться отсюда к чертовой матери! - Герман тяжело плюхается на скамейку перед монитором. Перед ним на экране - видеоповтор снимающейся сцены.

- Не то, не то! Мы должны снимать «субъективной камерой» - почти все, что увидит зритель, он увидит глазами Руматы... Еще раз!

Рассеянный взгляд Германа стереоскопичен и замечает все. Он всегда стремится к абсолюту. Жизнь планеты, куда отправлены земляне, чтоб гуманизировать общество, вещественно чудовищна. Сквозь ее во всех подробностях продуманную конкретность проступает универсальность притчи.

...Половина четвертого. Перерыв. Распахиваются ворота съемочного ангара, артисты высыпают на студийный двор. Кармалита сзывает голодных: «Ребята, айда по улице»! Клацая тяжелыми шпорами, люди четырнадцатого века устремляются в кафе «Дворик», что неподалеку, на Каменноостровском. Герман поднимается к себе в маленькую комнатушку с табличкой «Трудно быть богом», второй режиссер Феликс Эскин вытряхивает ему и себе в чашки горячую овсянку из термоса. Через полчаса в дверях возникает Кармалита с неизменной корзиной, в которой все что нужно «для души» - бумаги, документы, лекарства, деньги, телефон...

- Я вас умоляю: выйдите все, а котик останется. Лешенька, где подушка? Мы тебя запрем и уйдем!

- Да его вообще давно пора запирать! - присутствующие вываливаются в коридор.

...Пять часов. Во дворе студии на сене мертво спят стражники, в сквере курят придворные, неистово мычит корова по имени Фаня, лают пекинесы в клетке, благородный дон Румата звонит по мобильнику. Чужие «Мерседесы» аккуратно объезжают происходящее. Пауза, затишье. Герман смотрит отснятый материал.

Но вот он появляется из второго двора, большой, грузный, в подтяжках. Похоже, доволен - иначе б не остановился рассказывать нам анекдот...

- Здравствуй, папа! - из подъехавшего автобуса на ходу спрыгивает Алексей Герман-младший (запустивший уже второй, по слухам, талантливый фильм), с независимым видом скрывается в коридоре. Алексей Юрьевич, скомкав историю, двигает к ангару.

- Леша, кое-что все ж надо обсудить! - останавливает его Кармалита, и пока артисты втягиваются в павильон, режиссер и сценарист говорят о свежем материале. Многое можно понять, глядя, как они сидят, сдвинув головы, друг против друга, на утлых скамейках среди студийного двора.

...Шесть часов. Снимают дубли. Резные двери в спальню короля затворяются, она наполняется едким белесым дымом «от очага». Вновь тяжело бьет барабан, вновь входит Румата, вновь раздается крик смертельно раненного человека, и нелепо выскакивает придворный поэт...

В восемь Герман уходит к себе... Когда будет готов другой вариант сцены, его позовут. Мы, наконец, начинаем разговаривать.

- У этой картины один минус. Она слишком современна. Я никогда не снимал современное кино.

- А «Хрусталев» не современен, что ли?

- То история России, а этот фильм - будто из газеты. Что бы ни сделал этот человек, реформатор, все кончится кровью. Истребить реакционную армию? - придут кочевники. Истребить кочевников? - придут желтоглазые из Зазеркалья. Ничего он не может - только залить все кровью. Он это понимает и держится, держится... Но вокруг делается все хуже, хуже. И приходит то, рядом с чем безумие, которое он видит, - детский сад. Тогда он берется за меч и начинает рубить. Всех искромсал, все стали его бояться, но - маленькая деталь - он проиграл...

- Но это же история Гамлета, одна из ее многочисленных трактовок...

- Я хотел когда-то поставить «Гамлета». Про то, как люди пытались наладить жизнь после смерти тирана (папаня-призрак был этакий Иосиф Виссарионович) и как Гамлет в нее вмешался, ничего в ней не поняв. Всех перерезал, всех погубил - пришел Фортинбрас и вернул то, что было прежде.

Звонит телефон. Герман отдает распоряжения на завтра: «Надо, чтоб приготовили какашки, мочу, лучше всего из пива, и листы лопуха»... По стенам - бесчисленные фотографии: лица, лица, лица - плоть, изуродованная злом, до полного исчезновения души. У Босха похожие существа окружают Иисуса, несущего крест...

- Почему жизнь на этой планете так зверски жестока?

- А какой мы жизнью живем, ну-ка скажи? Все жрут друг друга, все боятся... Все друг в друга стреляют, все друг друга сажают. Какой на хрен гуманизм! Я пересмотрел свои отношения с Богом. Только что с точки зрения истории закончился Сталин, только что закончился

ГУЛАГ. То, что речь о четырнадцатом веке, только концентрирует проблему. Эту планету я назову 38-97 - мой телефон в детстве на Мойке....

Герман давно уже существует отдельно от собратьев, почти в вакууме. Справа и слева от его студийного кабинета - комнаты, отданные сериалу «Золотая пуля». Ему не изменяет - возможно, благодаря знаменито-тяжелому нраву - мужество оставаться самим собой. Недавно на церемонии вручения президентской премии он, не боясь показаться неуместным, решил вне регламента и против правил не «кланяться и благодарить» с высокой трибуны, а заступиться за обиженного товарища - не кинематографиста, представителя фермерского движения. Президент, похоже, его не понял.

- Понимаешь, я специалист по глазам. Читаю по глазам - так я тридцать пять лет работаю с артистами. В глазах президента, я увидел, что-то метнулось. Он не поверил мне, так я думаю. Подобные выступления, мне потом объяснили, стоят кучу денег. Я расстроился. Должно ж в стране существовать такое понятие, как репутация. Я имею в виду свою собственную - она у меня, считаю, какая-никакая, а есть...

Вечер, половина девятого. Звонит телефон, Германа просят на площадку. Фильм по культовой, как любят нынче выражаться, книге Стругацких снят на треть. Крупнейший реформатор кино, для которого вопрос «как нам жить?» - по-прежнему главный, медленно сходит по лестнице. Из своих неотвязных страхов кадр за кадром он конструирует злободневный и вневременной страшный мир этой картины, чтобы снова - в который раз - подвергнуть жесткому облучению искусства бедное человечество, не умеющее меняться.