АРХАНГЕЛ

ПЛЕННЫЙ дух, Д. был уязвлен самой страшной язвой, наказан самым издевательским способом: ему сохранили бессмертие...

Ему, как и всем Им, было дано проступать в так называемом человеке, или, иначе говоря, Носителе. Но если другим было разрешено проступить и отступить, быстро вернуться назад, вывернуться и сбросить Носителя, то у Д. это право было отнято, и путь назад был перекрыт. Он не мог умереть вместе с Носителем – в момент так называемой смерти, а правильно говоря Ухода, он сразу же проступал в других Носителях, передвигаясь по земной, человеческой, тварной горизонтали. Но и покинуть Носителя по своей воле он не мог, он обязан был дожить вместе с ним до его жалкой человеческой старости, и единственным способом стряхнуть Носителя с себя было самоубийство.

Он часто пользовался этим способом, потому что терпения ждать вместе с хозяином у него редко хватало.

Ждешь, ждешь, а тот, с больной печенью, слезящимися глазами, подагрическими коленками, все ползает и дышит, и ради чего? Как только он, после стольких телесных тягот, испускает свой так называемый дух, Д. немедленно проступает в другом, ничуть не лучшем хозяине, лишь с досадой гадая, куда мог отправиться дух предыдущего.

Правда, иногда он бывал терпелив, особенно если хозяин попадался удобный, с земными связями и возможностями – царь, или вельможа, или знаменитость; у таких и старость была комфортабельнее, несмотря на вечные, казалось, проблемы с простатой, и все-таки какой-то почет и внимание окружающих, и любовная жизнь поразнообразнее, и, как хотите, но рябчики вкуснее брюквы, а свежекопченая мурена с петрушечкой – да, ел, ел и это! – привлекательнее яблок-паданцев. С такими он обычно оставался до конца. Где-то ближе к концу порой гадал: сам откину копыта или же верные слуги, или милые детки помогут? – а помогали; даже смешно; вытаскивали крючьями из-под козлоногой, модной в свое время кровати, забивали насмерть липовыми палками, хорошо отшлифованными сирийскими кинжалами, душили шнурками из вискозы, угощали маринованными поганками; а то по лбу табакерочкой, а то в лоб кистеньком; право, смешно. Какая разница? Ах, людишечки... А то попадался – и нередко – такой сочинитель, такой, право, престидижитатор, который начинал бороться с Д., то давить его, то сдаваться на милость (а как же!), который раздваивался в себе ночами, начинал долгие разговоры без слов сам с собой, и просил, просил Д. отпустить, покинуть его, а потом сам же валялся в ногах, прося не уходить (как будто бы он мог уйти!), прося еще раз озарить, – а потом снова раскаяние – ну как это у них у всех бывает. С одним таким они много понаписали музыки, и одна штучка была хоть куда, ну а потом тот оглох как пень и скончался, вроде бы от наследственных дурных болезней, и сразу после этого Д. уже был далеко.

Он просыпается на козлах, он опять здесь, тут, скоро рассвет, и с запада дует синевой и сыростью.

Пришлют, пришлют, за мной пришлют. Дождусь. К концу тысячелетия, а уж тем более этого тысячелетия выйдет, не может не выйти, должна выйти амнистия. Если не сейчас, то когда же? Вот и земные предсказатели, кочующие нострадамусы, цыгане, факиры, базарные жулики, продажные чудотворцы, – всякий мелкий и в сущности презренный народец, окормляющийся вокруг чудесного (что бы они в этом понимали!), – тоже что-то чувствует, оживился, забеспокоился.

Соседка Д. по коммуналке, Надя – тоже, пожалуйста. Только что была обычная баба, тридцать лет, ноги короткие, бухгалтер. Зарплата – великие тыщи, а что на них купишь? Ну, булку, творогу пачку, маринованных огурцов банку, пол-литра ливизовской водяры «Синопская, 22» (не пить же голубоватую, поддельную «Русскую», – себе дороже: печень кряк – и на части), а на сигареты «Ява золотая – ответный удар» – уже не хватит. Все это говорилось громко, в коридоре, с хлопаньем дверью. Чтобы он слышал. И знал. Ибо в свое время, в человеческой, плотской тоске своей, он пару раз забредал к ней на «огонек» – на тусклый огонек лесной гнилушки, временно полыхнувший в ее счетоводческой душе малым пожаром, а в его, простуженно-водной, вечерне-темной, тоскующей, ждущей – не полыхнувший, и она была рассержена. У нее были на него планы – планы неинтересные: в идеале – жениться и поменять их две большие коммунальные комнаты на одну трехкомнатную квартиру (с застекленной лоджией, кухня пять метров) в Мурино. Или же с незастекленной – но можно самим застеклить – на Солдата Корзуна. У нее были адреса желающих. Эта перспектива, этот беспробудный ужас – запереться вдвоем с тяжелым шматом чирикающей бухгалтерской плоти в самом глухом, самом сухом углу, в самой душной камере земной тюрьмы, там, где овраги, шорох желтой сурепки, пыльные воронки на полусельских дорогах, где ни росинки, ни капли, ни молекулы воды, так что пересыхает рот, песочится и наждачится язык, где белая чухонская пыль разъедает белки глаз, слепит, сушит, глушит, душит, заметает, – этот кошмар, въяве представившийся ему на мгновение, проложил дорогу и в его сны, так что и много позже, когда все успокоилось, солдат-корзун, нехорошо посмеиваясь и мурлыча, приходил мягкими шагами, на коротких ногах и замуровывал Д. в дедушкином шкафу, проталкивал, пропихивал его внутрь, сквозь деревянную шерсть, через хмурое корзинное плетение и скрип створок.

«Есть распашонка на Шверника, но с большой доплатой. Там и пруд рядом. Ты же любишь, когда вода близко?..»

Глинистый пруд с полузатонувшей шиной: спасибо. Неприятность была еще и в том, что он, как человек деликатный, не находил в себе достаточно воли, силы или грубости, чтобы напрямую сказать ей: помилуй, Надя, какой обмен, какая женитьба? не с ума ли ты сошла? Ничего у меня нет с тобой общего: ты – плоть, я – дух, а человеческие слабости, сведшие нас с тобой на мгновение, суть слабости именно человеческие, слабости Носителя, ибо я пойман, скован и распят в этом туловище с редеющими волосами, и поверь мне, это туловище, тело, корпус, круп, голова – два уха не имеют к моему истинному лицу, страшному и светлому лицу, никакого отношения. Спасибо за чай с тортом, Надя, за сочники и беляши, за постирушку и штопку, но не затем я так долго шел сюда, в этот прозрачный город с корабликом в облаках, не затем так долго полз, продирался, карабкался, обрывался и снова полз, пытаясь успеть к Сроку, чтобы запереться с тобой на пару в шлакоблочном каземате, пусть и застекленном.

Ничего этого он не сказал и почему-то полагал, что если помалкивать и не возражать, не раздражать, то все как-нибудь само собой рассосется, и даже позволил отвезти себя в Мурино, где постоял у окна чужой квартиры – тупо-тюлевого, с бессмысленно узкой полоской подоконника, на котором ничего не могло разместиться, кроме кефирной бутылки с проросшим луком, пустившим в воде длинные желтоватые корни, похожие на морское мочало. Постоял, глядя в окно, на нескончаемую полосу гаражей – синеватых покрашенных и ржавых непокрашенных; на буйный, пыльно-розовый иван-чай, мотающийся на июньском ветру. Громыхая на колдобинах, проехал грузовик с синими баллонами в кузове. Прошла белая мусорная общая кошка.

«Тут недалеко – Бугры, там картошку хорошую из ведер можно покупать», – с уважением сказала хозяйка тюрьмы. «Ну, до Бугров еще ехать», – возразила Надя; поспорили. На стене желто-коричневая, залитая лаком, висела «картинка»: наборные деревянные гуси, деревянно улетающие в деревянный закат. «Кухонька небольшая, но все помещается», – показывала хозяйка кухню, в которой действительно помещалось все: и холодильник, и трехконфорочная плита «Лысьва», и лилипутский столик, и сам хозяин, – угрюмый Носитель в сиреневой майке, евший вилкой тефтели.

«Ну как тебе? Нет?.. Я сама вижу, что антресоли маловаты. Или хочешь на Корзуна посмотрим?»

В конце концов пришлось сказать ей, и после рыданий, злобы, ночного стука в дверь его комнаты – в ночной рубашке, наивно, но верно предполагающей соблазн, перед которым трудно устоять, – после всех этих привычных шашечных ходов по замкнутому пространству, по немногоклеточной доске, никто не прошел в дамки, – Д. остался на верстаке над заливом, Надя страшно растолстела, стала покупать «Синопскую, 22» и вечерами, выходя на общую кухню, ни к кому не обращаясь, клясть человеческий род. Но все это было уже давно и ничего не значило, а в последнее время что-то переменилось – времена, времена наступают! – Надя забегала, засуетилась, какие-то курсы, какие-то книги, какие-то бородатые гости, – и вот вам, пожалуйста: она уже никакая не Надя, а прямо сразу Аделаида, Древняя Жрица Академии Луны. Астрологический прогноз, приворот на крови, порча, снятие венца безбрачия. Карты Таро, лечение ячменей и бесплодия. Открываем Третий Глаз, прочищаем чакры. Заглядываем в нуль-пространство. Перекодируем энергетические воронки, чистим взглядом водоемы, разыскиваем потерянные предметы. В качестве Аделаиды, древней жрицы, она выкрасила свои никакие волосы в черный цвет, глаза обвела черной линией, отчего в них проступила ужасная светлая пустота, одеваться стала в просторные балахоны, простроченные серебряной нитью, купила в комиссионке хрустальное яйцо, стены и окна завесила марлевыми индийскими тканями, благо недорого, приволокла низкие резные столики, натыкала курительных свечек, в углу поставила двухкассетник, и по ночам сквозь стены ее комнаты просачивались звуки дудука и ситара. Должно быть, она простила Д. и преодолела его, потому что уже год как не попрекала его ни творогом, ни огурцами, ни малой своей зарплатой, с которой он не желал слить свои небольшие доходы, и ходила по квартире важно, и, туша мясо в огромной, общей, в коричневый цвет выкрашенной кухне, говорила про себя: «мы, дочери Луны», и на свою дверь повесила табличку: Фирма «Голубой Луч».

Это ли не сигнал, это ли не знак времен?

И надо затаиться и ждать, чтобы не сорваться, как раньше, не испортить намеченное резким, неправильным движением, надо скромно стоять в уголке. В прежних проявлениях он порой был нетерпелив, гневлив, требователен, мелочен, тщеславен.<...>

Да... Но совсем другое дело, господа, совсем другое же дело, согласитесь, когда проступаешь в человеке цивилизованном, с быстрым умом, со знанием языков, с приличными средствами, позволяющими вести необременительный образ жизни. Досуг – первейшая необходимость для путешествия. Хороший управляющий, на которого можно оставить дела, – тоже. 7 июня 1873 года, проступив в обеспеченном французском господине, месье Деладьё, Д. с удовлетворением сказал себе, что о лучшем повороте колеса судьбы он не мог и мечтать. Проступил он утром, между пти-дежене и дежене. Еще с утра, умываясь по случаю прекрасной летней погоды прямо на каменной террасе, увитой виноградом, – жена поливала ему на руки из зеленого кувшина с красным маком, вещицы, купленной по случаю очень недорого в одной лавочке, владельца которой знал еще его покойный отец, – очень, очень выгодная покупка, – еще утром он, фыркая и плеская свежую воду на загривок и шею, размышлял о том, что надо бы съездить в Париж к блядям. Его славный домик в Экс-ан-Провансе был очень, очень мил, жена наполнила его безделушками, приобретенными по случаю очень недорого в прошлый раз, когда он ездил по делам в Бордо, – ему надо решить было кой-какие вопросы, связанные с виноторговлей, занятием, перешедшим к нему по наследству от покойного отца. Кроме того, жена принесла ему в приданое мукомольное заведение: две мельницы, склад, лавочку – очень неплохое подспорье, особенно с нынешними видами на урожай пшеницы. Надо расширяться, строить заводик по производству макарони – сейчас, когда проникает новая безумная мода на эти тяжелые для желудка, но очень выгодные в производстве изделия, хорошо построить заводик, объединив его территориально с мукомольным делом, тогда можно сэкономить на транспорте и оплате перевозки.

– У Вас капает с бороды на сорочку, – с неудовольствием заметила жена.

– Так снимем же сорочку, – игриво отвечал он и снял сорочку, отметив, как порозовела жена при невольном взгляде на его белое, полное, здоровое тело. Он и сам посмотрел на свои пухлые, почти женские груди, напомнившие ему, что – да, надо съездить в Париж к блядям. Могу себе позволить.

Жена подала ему полотенце, он утер лицо и обсушил тело; тем временем на веранде, также увитой виноградом, на белой скатерти, очень недорого по случаю приобретенной в Лионе, уже стоял свежий белый хлеб в корзиночке, козий сыр на фарфоровой доске с узором из незабудок – очень недорого приобретенной в лавочке папаши Кокю в прошлом году, – свежевыжатый апельсиновый сок из оптовой, очень недорого приобретенной партии апельсинов, и свежесваренный кофе из невероятно дорогого, роскошного сорта йеменских зерен, раздобытого у одного подозрительного типа в Марселе. Но кофе, как и дамы, были той радостью жизни, которую он мог себе позволить. Два свежесваренных яйца ждали его под теплой салфеткой. Он позавтракал.

И приблизительно через час после завтрака, прислушиваясь к прекрасному прохождению пищеварительного процесса, все еще допивая остатки кофе и затягиваясь приобретенной по случаю сигарой, с подробностями обдумывая свою поездку в Париж, он внезапно и без предупреждения осознал себя пленным духом. Были ли причиной тому свежие яйца, – на минуту задумался он, – или причины лежали глубже, но как бы то ни было, он осознал себя пленным духом и ощутил острую, настоятельную потребность переменить задуманный маршрут и направиться не в Париж, а в Петербург, – и даже сию же минуту, несмотря на съеденное и выпитое, он поднял туловище с кресла, прошествовал в кабинет, и, разыскав нужный том энциклопедии, поинтересовался, куда потянуло его, неодолимо и необоримо, в это свежее, южное, виноградное утро.

«Петербург – теперешняя столица Московии и Тартарии», – прочитал он в увесистом, кожаном, с золотистым тиснением томе, солидно и приятно попахивающем чердачной плесенью, недорого, по случаю приобретенном в одной из поездок по делам винодельческим, – «исторически столицей этой Сибирской страны, расположенной в Уральских горах, являлась Москва, которой управляли многие Скандинавские князья, наиболее известным из которых считается Иван Четвертый Чудовищный, за свою жестокость прозванный Васильевич. Жители Петербурга пугливы, бледны, промышляют рыбой и носят островерхие меховые шапки. Женщины отличаются необычайным развратом. Большую часть года страна покрыта снегом. См. Sougrob» .

Месье Деладьё, ощутив просторы, открывшиеся в его внезапно призванной, экс-ан-прованской душе, задумался, невидящим взглядом глядя сквозь страницы энциклопедии, на ходу меняя планы поездки, и, решительно решившись, хлопнул ладонью по книге и крикнул: «Решено!» – и стал укладываться.

Во всем Экс-ан-Провансе нельзя было найти в эту летнюю пору ни одного меховщика, а уж о скорняке, могущем быстро и недорого изготовить требуемую обувь, теплые и широкие снегоступы из овечьих шкур, и говорить не приходилось. Негде было взять и ездовых собачек. Жена пришла от соседей заплаканная: соседи рассказали ей, что покойная кузина Мими, в свое время служившая в Иркутске шляпной модисткой, говорила, что в России два царя – помимо жестокого Ивана есть еще Пугачофф, чья фамилия означает «пугать до смерти», а в национальном гимне поется о том, как шофер саней замерз насмерть в степи оттого, что выпал снег. Но это его не поколебало: неясное обещание встречи – какой, с кем, он не мог сказать, – гнало его в путь. «...Отличаются необычайным развратом, – думал он нетерпеливо. – Необычайным» .

Он решил, что приобретет необходимые теплые вещи, когда встретит на пути самоедов, и уложил чемоданы обычным образом: много нижнего белья, шейные платки, пудра от блох, шарф, чтобы защищаться от пронизывающего ветра, носки. Он еще раз объяснил управляющему, какие документы где хранятся, какие контракты требуют немедленного подписания, а какие, наоборот, выматывания поставщика до такого состояния, чтобы он скинул полпроцента, еще раз напомнил, из какой деревни дешевле всего нанимать крестьян для ванданжа, – он не рассчитывал вернуться ни к осени, ни даже к следующему лету; он наказал внимательно следить за курсом ценных бумаг и быстро делать необходимые выгодные операции; он съездил попрощаться с любовницей, – она плакала; он поцеловал жену, – она тоже плакала, – и ранним утром, затемно, буквально через две недели после внезапно принятого решения, нанятый дорожный тарантас, подребезжав по мощеным улочкам городка, съехал на мягкое, пыльное, сельское шоссе, направляясь на северо-запад. Можно было взять и на запад, но там были проклятые боши, только что – merde! – отнявшие у нас Эльзас и Лотарингию. Виноградники лежали в мягкой мгле по обе стороны белеющей дороги. Свежий предутренний холодок бодрил, ветерок бессонно крутил паруса мельниц, чьи очертания, как черные крылья серафимов, проступали на разгорающемся зарей горизонте.

Внезапно его обдало внутренним холодом: макарони. Как же он забыл? Надо было сказать управляющему, чтобы тот, не теряя ни минуты, приступил к постройке заводика, выписал необходимое оборудование, нанял итальяшку, понимающего в производстве этих отвратительных мучных изделий, к сожалению, но и к счастью, все более популярных в нашей стране, и за его отсутствие полностью наладил это выгодное, прибыльное дело. Он высунулся в окно, обернулся: городок всеми башенками, всей ломаной линией высоких домов чернел на алом небе, как вырезанный из бумаги. Высокие трубы вздымались, как толстые пучки макарони. Один день не в счет!

– Поворачивайте, я кое-что забыл! – крикнул он недовольному вознице.

А шанс был так близко, расстилавшиеся перспективы были так манящи! Д., вспоминая, сожалея об упущенном, едва не прокусывал себе палец от досады. Вот что получается, когда проступаешь в подходящем, казалось бы, по всем статьям Носителе: расслабляешься, доверяешь его земному разуму, расчетливости и умению делать земные дела, отвлекаешься от избранной цели, отклоняешься от пути, указанного путеводной звездой. Мог бы, мог уже к осени 1873-го проживать в Петербурге – денег хватало, – учить первые слова чужого языка: «карашьо», «пошель вон», «мадам, ви не соскушиль без вашш мушш?». Мог, – но жадность сбила его – или месье Деладьё – с пути, и, вернувшись в свой славный домик, увитый виноградными листьями и обсаженный лимонными деревцами, – аврора уже поэтически позолотила черепичную крышу, розоватый свет играл на оштукатуренных стенах, спугивая ящерок, приманивая виноградных улиток, – он застал управляющего в своей супружеской постели, двухспальной, скрипучей, антикварной, очень недорого приобретенной по случаю в Тулузе. Раскинутые ноги, запах пота и мускуса, неубранная ночная ваза, еще затемно до краев использованная самим месье Деладьё, – ужасно. Даже не убрали вазу, так им не терпелось. Управляющий был моложе и сильнее, и в последовавшей драке он наповал убил месье Деладьё бронзовым подсвечником, очень, очень недорого приобретенным, – но месье Деладьё уже не было.