Оригинал материала
Мураками на мотив Майка Науменко
В своей квартире средь знакомых стен,
Я ждал тебя до утра,
Интересно, где ты провела эту ночь,
Моя сладкая N.
Мураками скоро станет таким же нарицательным именем, как, скажем, макраме. Во всяком случае он перестал быть эпизодом, модной минутой, мелькнувшим автором. Знание о Мураками становится более фундаментальным по мере того, как выходят его книги. А вышло немало: "Охота на овец" и "Дэнс, дэнс, дэнс", "Слушай песню ветра. Пинбол-1973", наконец, "Хроники Заводной Птицы". Это уже – сочинения!
Хотя исчерпать Мураками при его завидной плодовитости, думаю, удастся не скоро. Пишет он много, ни в чем себя не ограничивая. Последний из вышедших романов ("Хроники Заводной Птицы") вполне тянет на эпопею и столь солиден по своим объемам, что дается не сразу, то есть залпом не прочитывается.
Вот уж действительно хроника - день за днем, шаг за шагом, движение за движением. Герой не спешит и отслеживает каждый свой жест. Читателю тоже даже при желании торопиться не удается. Сюжет равен времени. Метафора работает стопроцентно – изо дня в день крик Заводной Птицы заводит пружину жизни, и медленное тиканье жизненных часов становится основой повествования. Птица замолкает, а тиканье продолжается…
Когда-то Толстой попробовал описать во всех подробностях один день своей жизни. И бросил. Скучно получается. Двадцатый век хроникальную стилистику адаптировал, присвоил себе. На смену "диалектике души" пришла "фигура умолчания".
Я встал, умылся и почистил зубы,
И, подумав, я решил, что бриться мне лень,
Я вышел и пошел, куда глядели глаза,
Благо было светло, благо был уже день.
Зачем объяснять чувства и подыскивать слова для душевных движений? Гораздо легче перечислить физические. В конце концов, жизнь складывается из них. Самое главное, что обыденные жесты понятны и самодостаточны, равны самим себе, не вызывают недоумения. Они означают ровно то, что означают. Они есть то конкретное, что не позволяет жизни превратиться в хаос, пропасть в лабиринте, провалиться в колодец. С психологией сложнее. С событиями внешнего мира тоже. Они приходят из ниоткуда. Они нежданны, они нарушают заведенный ритм, они необъяснимы - даже при всей их видимой простоте.
Замолкла странная птица, ушел кот, раздался телефонный звонок, появились загадочные женщины, пифии с "островными" именами Мальта и Крита, ушла жена…
Герой хроники Мураками пытается связать эти факты между собой, отыскать причину обрушившихся "непонятностей". И то, что "недодает" видимая действительность, дополняют грезы и сновидения. Сон становится не менее реальной изнанкой жизни и даже готов в реальности конкурировать с жизнью. И, наоборот, эта конкретная, ясная и осязаемая жизнь может обернуться теневой стороной. Граница между мирами почти не ощутима. Высохший колодец, куда спускается герой, открывает путь к самому себе. Абсолютный мрак подземелья подобен двери в инобытие. Так-то оно так, но вот медитация на дне колодца отпечатывается пятном, черной отметиной на лице. Не иллюзорной, а настоящей, обращающей на себя внимание посторонних. А черная отметина становится причиной еще одной "провиденциальной" встречи...
И на мосту я встретил человека,
И он сказал мне, что он знает меня…
Черная метка на лице еще что. У Мураками можно вернуться из сновидения и увидеть себя самого, спящего на кровати. В результате на одну кровать претендуют двое. А проснувшись и вроде бы вновь обретя цельность и единство - единственное число, человек обнаруживает, что потерял голос. Со снами шутить нельзя…
Мураками просто попадает в какую-то очень уязвимую точку читательской психологии. Угадывает скрытые чаяния и ожидания. Ведь жажда чудес в человеке неискоренима, хотя пугливо забивается в подсознание, страшась бытового скепсиса, жесткого рационализма. А плюс к тому эта жажда дискредитирована шумной модой на оккультные науки, летающие тарелки и психоделические грезы всех сортов. Как-то стыдно серьезно верить в чудеса.
И кто-то, как всегда, нес мне чушь о тарелках,
И кто-то, как всегда, проповедовал дзен.
А Мураками, не изменяя интонации, "выражения лица", тем же голосом повествует о приготовлении спагетти, "живописует" сдирание с человека кожи, рассказывает о встрече двух людей в одном сне. Его герой готов с бейсбольной битой отправиться в сновидение. И ему веришь, то есть, правда, готов согласиться – бита в таком путешествии действительно необходима.
Мураками иногда даже как будто посмеивается. Но именно "как будто", внешне ничем не выдавая иронии. Он не настаивает на существовании Заводной Птицы – двигателя времени жизни, но говорит о ней с будничной убедительностью.
И, кроме того, он высказывает столь близкую нашей ментальности мысль: жизнь устраивается решением своих глубоко внутренних проблем. Точнее, без их решения ничего не устраивается вовсе. Быт не налаживается, жена не возвращается, и не отыскивается пропавший кот.
И, когда я вернулся домой,
Ты спала, но я не стал тебя будить
И устраивать сцен.
Я подумал: так ли это важно,
С кем и где ты провела эту ночь,
Моя сладкая N.
15.08.2002 / Николай Александров