Жизнь без эталона

В ПРОБИРНОЙ палате в Петербурге хранится эталон метра. Этот метр не лучше и не хуже других мер и весов, но он эталон. Именно по нему мы меряем то, что подвержено измерению. Возможно сказать: у каждого своя мера. Фут, локоть, аршин. Но истинную величину мы можем понять, сопоставив все это с метром. Сахаров не был героем, страдальцем или мессией, в нем не было того, что теперь зовут харизмой, не было геральдической значимости и мастерства политического иллюзиониста. Он был неловок. И рядом с ним было неловко. Неудобно, дискомфортно. Он для себя не предполагал нравственных допусков, но к другим был терпим и понятлив. Он не осознавал себя эталоном, и мы не осознавали долгое время, и с удовольствием не осознаем теперь. Кого-то с кем-то сравниваем. Ужасного с отвратительным, деятельного вора с циничным погромщиком, негодяя с подлецом, налетчика с грабителем и находим относительную разницу и преимущества, и надежду питаем сами. Поскольку она истощилась и уже не может питать нас. Андрей Дмитриевич Сахаров ушел десять лет назад. Мы справляемся с жизнью, лишенной критериев и эталонов. Мы больше не любим его, потому что он стал нам мешать, как не убитая собственная совесть. Его лучше забыть, не помнить и не вспоминать. Как было бы славно, не явись он нам со своим тихим запинающимся голосом, смущенной улыбкой и несравниваемой логикой достойного человека. Он не вырастил учеников, не создал веры. Он не претендовал на роль Учителя или поводыря. Он даже не призывал следовать за собой. Он просто жил. Эталонно. Не подозревая, впрочем, об этом. Прошло десять лет со дня его ухода. Он не стал ни лучше и ни хуже. Он уже не станет иным. А мы стали. Мы выбираем меру по нашему достоинству или достоинство по мере, отпущенной нам. Мы все реже сверяем наши критерии. Не выгодно. Да и истинной меры уже нет. А была... И записи в скорбной тетради (часть из которых мы публикуем), сделанные в декабре 89-го, свидетельствуют это.

В ПРОБИРНОЙ палате в Петербурге хранится эталон метра. Этот метр не лучше и не хуже других мер и весов, но он эталон. Именно по нему мы меряем то, что подвержено измерению.

Возможно сказать: у каждого своя мера. Фут, локоть, аршин. Но истинную величину мы можем понять, сопоставив все это с метром.

Сахаров не был героем, страдальцем или мессией, в нем не было того, что теперь зовут харизмой, не было геральдической значимости и мастерства политического иллюзиониста.

Он был неловок. И рядом с ним было неловко. Неудобно, дискомфортно. Он для себя не предполагал нравственных допусков, но к другим был терпим и понятлив. Он не осознавал себя эталоном, и мы не осознавали долгое время, и с удовольствием не осознаем теперь.

Кого-то с кем-то сравниваем. Ужасного с отвратительным, деятельного вора с циничным погромщиком, негодяя с подлецом, налетчика с грабителем и находим относительную разницу и преимущества, и надежду питаем сами. Поскольку она истощилась и уже не может питать нас.

Андрей Дмитриевич Сахаров ушел десять лет назад. Мы справляемся с жизнью, лишенной критериев и эталонов. Мы больше не любим его, потому что он стал нам мешать, как не убитая собственная совесть. Его лучше забыть, не помнить и не вспоминать.

Как было бы славно, не явись он нам со своим тихим запинающимся голосом, смущенной улыбкой и несравниваемой логикой достойного человека.

Он не вырастил учеников, не создал веры. Он не претендовал на роль Учителя или поводыря. Он даже не призывал следовать за собой. Он просто жил. Эталонно. Не подозревая, впрочем, об этом.

Прошло десять лет со дня его ухода. Он не стал ни лучше и ни хуже. Он уже не станет иным. А мы стали. Мы выбираем меру по нашему достоинству или достоинство по мере, отпущенной нам.

Мы все реже сверяем наши критерии. Не выгодно. Да и истинной меры уже нет. А была... И записи в скорбной тетради (часть из которых мы публикуем), сделанные в декабре 89-го, свидетельствуют это.