"Блаженства" в Прощеное воскресенье

В Санкт-Петербурге выступил Иван Монигетти Великолепный виолончелист и замечательно тонкий музыкант наезжает в Питер от силы раз в два года. Природный москвич с давними петербургскими корнями (его предок Ипполит Монигетти был известным придворным архитектором и похоронен на Шуваловском кладбище, подле церкви, которую сам же спроектировал), Иван Монигетти уже пятнадцать лет живет в Швейцарии, преподает в Базельской академии музыки - авторитетном учебном заведении, одном из лучших в Европе.

Каждый его приезд в Петербург сопряжен, как правило, с творческим сотрудничеством с оркестром Эрмитажа и совместными, весьма нетривиальными музыкальными акциями. Монигетти выступает и в Эрмитажном театре, и в Филармонии, играет соло или с оркестром, нередко и сам становится за дирижерский пульт. Любит Баха и венских классиков, но исполняет и современную музыку - опусы Валентина Сильвестрова или Александра Кнайфеля, наших отечественных минималистов. Бах - это, конечно, любовь на всю жизнь; Монигетти играет все его сюиты, причем играет превосходно: с очень глубоким постижением стиля, в живой, трепетной, не без налета аутентизма манере. Вот и на прошедшем в Малом зале Филармонии концерте Иван исполнил две сюиты Баха - Вторую и Третью. Слегка было замешкался в одном месте - у Баха повторов столько, что и не упомнишь, где вовремя свернуть, - но быстро сориентировался и в целом сыграл очень здорово. Хотя сидеть одному, в обнимку с виолончелью, на сцене, как голенькому, без поддержки рояля и целое отделение держать зал в напряженном внимании - это трудно, тут нужна особая психологическая и артистическая устойчивость.

Во втором отделении исполнялись «Блаженства» Кнайфеля. Это сочинение написано на текст Нагорной проповеди и рассчитано на камерный состав оркестра (в концерте выступал оркестр Эрмитажа), хора (пригласили Lege Artis), двух певцов-солистов (бас - Петр Мигунов, сопрано - Татьяна Мелентьева) и универсального музыканта-лидера, который способен выступить единым в трех лицах - дирижера, пианиста и виолончелиста. Ивану Монигетти это оказалось по плечу. Он уже представлял «Блаженства» питерской публике два года назад, на юбилейном концерте Кнайфеля. А мировая премьера опуса прошла десять лет назад в Берлине - дирижировал и играл Мстислав Ростропович, которому и посвящены «Блаженства»

(и Кнайфель, начинавший путь в музыке как виолончелист, и Монигетти - в прошлом ученики Ростроповича). В этой музыке очень мало нот, много пауз и тишины, много благоговейного сосредоточенного внимания к каждому звуку. Звуки, как драгоценность, разреженной капелью падали в притихший зал: простые трезвучия, терции, негромкие реплики хора - будто ангелы поют в небесных сферах.

Разреженность музыкальной ткани - это специфическое свойство музыки Кнайфеля, в единицу времени выдается очень мало музыкальной информации, но именно поэтому каждая малость обретает повышенную смысловую нагрузку. Бесконечно тянущиеся звуки можно уподобить невероятно замедленной съемке. Сначала говорит фортепиано; затем на словах «Блаженны плачущие» светлый колорит слегка меркнет: вторгаются темные тембры контрабасов и виолончелей. Заканчивается опус соло виолончели - одинокий голос вьется где-то в невообразимой вышине, флажолетами, в запредельно высоком регистре.

После концерта Иван Монигетти ответил на вопросы Гюляры Садых-заде.

- Отчего вы всегда живо интересовались современной музыкой и композиторским процессом?

- Для меня этот интерес - нечто само собой разумеющееся. Я никогда и не задавал себе такого вопроса: почему? Я не разделяю классику и современную музыку; играю практически все, что написано для виолончели, и то, что можно на ней сыграть. Конечно, меня очень занимает работа с композитором, получение новой музыки непосредственно из рук творца. Если б можно было исполнить самое заветное желание, мне бы хотелось услышать Моцарта, играющего свою музыку. Или Бетховена. Или Боккерини, играющего на виолончели. Этот вопрос меня занимает постоянно, при исполнении любой музыки - вопрос взаимоотношений творца с его музыкой.

- И как, на ваш взгляд, выстраиваются эти взаимоотношения?

- Тут раз и навсегда понять можно лишь то, что это наиболее адекватное отношение. Причем в какой-то момент музыка отделяется от творца и начинает жить своею жизнью, переживая свою эпоху. И тогда с ней могут происходить самые разные метаморфозы, которые могут увести далеко от первоначального замысла. Но это естественный процесс, которому не нужно препятствовать. Авторское исполнение иногда очень сильно отличается от последующих интерпретаций. У меня есть счастливый опыт общения со многими композиторами, в частности с петербуржцем Александром Кнайфелем. Он многое раскрыл мне в мире музыки: у него свой, особенно звучащий мир, и теперь все, что я слышу и воспринимаю, я невольно сопрягаю с тем измерением, которое открыл мне Кнайфель. Второй композитор, который повлиял на меня, - это Валентин Сильвестров. Теперь часто, слушая или играя Шуберта, я соотношу его с музыкой Сильвестрова. С вашей соотечественницей Франгиз Ализаде мы тоже очень дружим. Недавно я был в Баку, играл на ее авторском концерте. Она стала для меня одним из самых важных авторов в моей жизни.

- Да и вы для нее - важный исполнитель. Именно вы включили в концертный обиход пьесу «Габиль-саягы», после которой началась ее международная карьера. На Люцернском фестивале Йо-Йо Ма играл ее сочинения.

- Наверное, «Дервиша»? Это произведение он сыграл уже везде, такой вот у него «шелковый путь» получается. А насчет «Габиль-саягы» - вы правы. Сама Фира признает, что оно пошло с моей легкой руки. Между прочим, первое исполнение пьесы состоялось именно здесь, в Питере. А потом в Тбилиси, далее - везде. Фира - это тоже «мой» автор, она очень многое раскрыла мне, и не только в своей музыке.

09.03.2006 / Гюляра Садых-заде Материал опубликован в "Газете" №40 от 10.03.2006г.