:

1 сентября – 100 лет со дня рождения Андрея Платонова

Андрей Платонов. Из записей 20–40-х годов

Мещанин, а не герой вывезет историю Андрей Платонов. Из записей 20–40-х годов НА СУД БОЖИЙ явились два человека: один еле живой, умирающий, другой цветущий и радостный. – Что ты делал? – спросил Бог первого. – Всю жизнь умирал во имя Твое, – отвечал тот. – Для чего? – Чтобы не умереть. – А ты? – спросил Бог второго. – Всю жизнь боялся смерти и заботился только о теле своем, источнике жизни. – Для чего? – Чтобы не погасла в нем жизнь. Тогда сказал Бог обоим: – Оба вы хотели одного – жизни и ушли от нея, один – в неживой дух, ибо умертвил тело, другой в мертвое тело, ибо забыл все, кроме тела. И оба вы мертвы. Но вот, если бы вы постигли, что дух и плоть одно, – оба были бы вечно живы и радостны радостью Моей. Не много дорог в мире, а одна, не многие идут по ней. – Что же теперь делать нам? – спросили согрешившие. – Понять себя и жить сначала. Свобода живет только там, где человек свободен и перед самим собой, где нет стыда и жалости к самому себе. И потому всякий человек может быть свободным, и никто не может лишить его свободы, если он сам того захочет. Насилие, которое захочет человек применить как будто для удовлетворения собственной свободы, на самом деле уничтожает эту свободу, ибо где сила – там нет свободы, свобода там – где совесть и отсутствие стыда перед собою за дела свои. Знание это золото веры, размененное на медяки. Маша, Маша, Мамушка мамаша, Ты иди обедать, А то стынет каша. Тихое сердечко Лежало на печке. Баю-баю, Машенька, Тихое сердечко, Проживешь ты страшненько И сгоришь как свечка. У правды, у истины есть великий недостаток: она чувствует себя благом и желает стать любыми средствами всеобщим достоянием. Люди оценивают явления не по своему разуму-чувству, а по злободневному велению. Но «злободн<евные>» веления зачастую ценят факты не за их самих, а за их носителей, за прош<лые> заслуги и мн<огое> др<угое>. Жизнь состоит в том, что она исчезает. Ведь если жить правильно – по духу, по сердцу, подвигом, жертвой, долгом, – то не появится никаких вопросов, не появится желание бессмертия и т.п. – все эти вещи являются от нечистой совести. Тайна проституции: единение тела предполагает единство душ, но в пр<оститу>ции настолько нет единения душ, настолько это явно и страшно, что нет любви, что от удивления, от гибели, от страха – «единение душ» начинает происходить. Т<аким> о<бразом> все, что доводится до ужаса, превозмогает ужас «со дна» и любовь происходит, гибель ликвидируется. Проституция может быть прочней любви и культуры. Искусство должно умереть – в том смысле, что его должно заменить нечто обыкновенно человеческое; человек может хорошо петь и без голоса, если в нем есть особый, сущий энтузиазм жизни. Люди связаны между собой более глубоким чувством, чем любовь, ненависть, зло, мелочность и т.д. Они товарищи даже тогда, когда один из них явный подлец, тогда подлость его входит в состав дружбы. Кухарка вышла вечером рассекать воздух (гуляние). Надо быть живым даже для того, чтобы чувствовать смерть, горе, – мертвые ничего не могут чувствовать. Для смерти нужны живые. Преодолеть, простить недостатки друг друга нельзя, не имея чувства родственности. И он, мужик, вошел к ней в теплоту плоти и обмер. Это было много раз, но не бывало повторенья. Человек, лишенный любви, начинает жить страстями службы, – он спорит, страждет и любит в вопросах положение о «райсекторе», о «правах и обязанностях», – и в этом исходит струя его жизни. Разрешите провести с вами несколько мгновений. Проведите пожалуйста! Сколько? Да мгновения 4 ! По утрам, при всяком пробуждении у него были приливы бешенства, он скрежетал во сне зубами, любил молоко, – он болел глистами просто. Человечество можно сделать счастливым медицинским средством: одного вылечить от глистов, другого от... третьего от... и т.д. Человек не перестает жить потому, что у него нет пищи, одежды, жилища. Дайте ему! – он перестанет. Высш<ая> трагедия: мать умирает от рака на постели, а «Лиза»-соседка грызет и оскорбляет ее день и ночь, беспомощная мать плачет и умирает. Ненавидишь, отрицаешь человека только издали, а потом, как увидишь его морщины, переменч<ивое> выражение жизни, конкретность, так ничего не можешь, станет стыдно. Его занимали мелочи: заводка часов, топка печей, – так вся жизнь – в комнат<ах>, с кошкой, от которой идет душевный покой пассивности. Про всех: За что они меня так ругают и бьют, – я недавно был ребенком и еще не перестал им быть. Великая проблема воробья. Семеен, свободен, дохнет в неволе, а летает по одному аршину. А нужна ему почти бесконечность. Ну маленький кусочек белой булки, а икра пусть уже будет даже черная... По сравнению с животными и растениями человек по своему поведению неприличен. Думающий желудком. Размышление кишками, пищеварение мозгом. Истина всегда в форме лжи; это самозащита истины и ее проходят все. Время, как и пространство, не пусто, а густо населено: каждый день года имеет свой характер. Раньше это было: Ильин день, Иван-Купала и т.д. (естеств<енные>, религиозные события сочетались с природой, с традицией, с бытом, с урожаем). А теперь – тоже надо населить время, как пространство. Человек, который всем делает доброе, – и доброе его превращается в зло, в смерть, в несчастие. Ч<елове>к что-то сделал в пьяном бреду по дороге домой, ничего не запомнил. Его осудили. Все забыли предмет вины, а он и вообще не знал его. Потом умер. Так прошла жизнь. Земля пахнет родителями. Все вопросы, мучительные, являются, когда не исполняешь главного долга в эту минуту. Жене мужа влюбленный ин<остране>ц подарил беличье манто. Не зная, куда его деть, боясь мужа, жена заложила манто в ломбард, а мужу показала квитанцию, сказав, что нашла ее: интересно бы посмотреть, что за такое пальто-манто. Муж пошел получать пальто-манто по квитанции. Увидел, манто хорошее. Отнес в подарок его своей любовнице, а у любовницы взял ее ледящее пальто-плоскушку и принес жене. Жена, видя что это не беличье манто, а обман, – в истерику. Муж в недоумении. Но жене беличье манто дороже всего, и она сложно признается, лишь бы возвратить манто, – действие развивается дальше. Человек-тужилка, которому все кажется, что он не то сделал, а сделал бы иначе, было бы лучше. Не туда поступил работать, не по той улице домой пошел, etc. Что-то гудит вдалеке постоянно, волнообразно: время ли, истина (забытая) или судьба. В человеке нам нравится то, что... относится не к нему самому (женщине, напр.), а к природе (женщины). Мещанин, а не герой вывезет историю. Безразлично: люди должны проявлять свою жизнь, наслаждаться, стремиться, – при всех обстоятельствах во все времена, будь рабство, будь средн<ие> века, будь будущее. Нельзя согнуться всем, присмиреть, нет – это немногие. Количество радости, оптимизма приблиз<ительно> одинаково, и оно, это количество, способно проявляться почти в любых формах, – в самой даже жалкой форме. Жизнь никто не может, не хочет откладывать до лучших времен, он совершает ее немедленно, в любых условиях... – Вы давно не улыбаетесь? – Полгода. Я ведь работаю в очень серьезном учреждении, – в очень! Наружность пошлая, волосы взбиты в уездную прическу, глаза с деланной нежностью, сладостью... В др<угих> отношениях – враждебна ко всем, ненавидит всех, – любовь к одному съела в ней все человеческое, обычное... О любви изобретательной, ежедневной, ловкой, «обманывающей», «чарующей», нечеловечески терпеливой, искусной, – победившей и утолившей даже равнодушную жену. Еще раз и еще раз!.. Его утешало, что она любит других, что ее сердце уже тронуто, развито благородством, – он чувствовал все от этого ценнее и глубже. От слишком большого – даже счастливого – излияния жизни потом наступает меланхолия. Когда вся роскошь мира, все цветы его превращаются в мучительство, в отчаяние, в тоску (при любви неразрешенной). Человек это капля родительского блаженства, и он должен быть радостью. Люди и занимаются-то разными штуками – делами, чтобы не делать чего-то главного, чтобы отвлекаться от него, отсрочить на будущ<ее>, как лучшее удовольствие, – и никогда не сделать его. Да есть ли смысл в принятии великих мер цивилизации для сохранения своей личности, жизни и т.д. Ведь животные на этот счет беззаботны, они тратят все силы на добычу мгновенного счастья, а мы лишь на подготовку к нему, счастья вовсе не представляя. У старух к женщинам мужской подход, напр.,– они говорят: она упитанная, фигурка у нее хорошая, – etc. Отчего нас держат в стойлах? – Потому что мы жеребцы. Перестань быть им, и будешь свободен. Драмы происходят потому, что люди не одиноки, точно так же и комедии. Женщины как воздух, они окружают нас, они делают, что делают, выполняя волю пославших их, – они невинны, и нечего ими заниматься. Народ весь мой бедный и родной. Почему, чем беднее, тем добрее. Ведь это же надо кончать – приводить наоборот. Какая радость от доброго, если он бедный? Вспоминай! Брак – это не кровать, а сидят рядом муж и жена, плетут лапти на продажу день и ночь и рассказывают друг другу сказки, воспоминания, истории. Уменьшить поскорее давление нужды о хлебе насущном. Это съедает человека, хотя и делает его каким-то фатально-спокойно-кротким. Бабы в одной деревне – нерожающие сплошь, после того, как надорвались на полевых работах без мужиков в 1914–17 гг. «Главное зло» – люди обладают всегда лишь частью знания (если знание истинно); тогда как действительность – больше знания всегда. Применение части к целому и создает трагическую обстановку. Справочники, энциклопедии, точные науки, физика, химия, etc., etc. – не есть ли они лишь общие схемы, общие абрисы, силуэты еще слишком удаленных (потому и общих видов, что слишком пока далеких) видов природы, которыми затем, впоследствии, но навечно, займется все то же искусство?!! По известному правилу народной экономической жизни – хлеб является хозяином всех рыночных цен... Жизнь надоедает в детстве, и человеку, прожившему шесть или семь лет от роду, кажется, наконец, что он живет бессмысленно и сердце его тоскует, но он не знает всех слов и не может спросить других – так, чтобы его поняли – отчего ему стало скучно... Где же можно полюбить человека больше, как не на войне, когда он способен разделить с тобою смерть и спасти тебя от смерти, погибнув сам. Когда мы накануне прощания навек. – Мертвые-то и посоветуют. – А почему? – Они не заинтересованы. Не зря ли все было? Ответ погибших. Любовь есть истинное, т.е. божественное представление о ценности человека, но совершается она по поводу полового инстинкта. Пол – повод, истина – следствие. Повод и следствие несоизмеримы. «Мои слезы не на землю падут, а на голову моему злодею». Великое заблуждение: принимаются за истину те данные науки, которые исторически преходящи, как бы являются рабочим пейзажем, видимостью при движении, исчезающие при углублении в природу. Завоевание мира есть умерщвление его. Завоевателю достается лишь труп человечества. Но вся тайна – что у нас народ хороший, его хорошо «зарядили» предки. Мы живем отчим наследством, не проживем же его. Оч<ень> важно. Нельзя предпринимать ничего без предварит<ельного> утверж<дения> своего намерения в другом человеке. Др<угой> чел<овек> незаметно для него разрешает нам или нет новый поступок. Пока мужчины и женщины еще могут любить друг друга – не все потеряно человеческим сердцем. Пока я люблю и могу любить, не может быть, чтоб плохо было на свете, да и не будет плохо. Временное воплощение любви. Любовь бродит то безвестной, то вдруг и неожиданно объявляется, воплощаясь в ком-либо, кто и не желает посещения любви. Любовь – это значит вперед. Это внутреннее движение человечества. Любовь владеет и любовью владеют. Одна любовь повторяет другую – погибшая рождается вновь. Затанцуют, затопчут память о войне. Смерть страшна чувством, что не стало главного добра, и уходишь, как похищаешь добро из мира, и оно сгниет в твоей груди. Жизнь есть упускаемая и упущенная возможность. Публикация М.А. ПЛАТОНОВОЙ Позовите Марию Евгений ОДИНЦОВ ЕЩЕ до знакомства с вдовой Платонова Марией Александровной я знал, что была она красавица из красавиц; что не удерживала Платонова в его подвиге; что не попрекнула его трагической судьбой их единственного сына; что горе и страдания не иссушили их жизни и любви; что Платонов обожал ее и гордился своей Марией; что, несмотря на преследовавшие ее душевные невзгоды, она в своей беспредельной преданности находила силы вновь и вновь подыматься, прокладывая слову Платонова дорогу к самым простым людям, которых он очень любил... Личные встречи только подтвердили эти впечатления. Мария Александровна горячо любила Платонова, она его обожала. Он продолжал жить в ее душе, с ним и о нем вела она постоянный разговор. Я многое помню из сказанного ею, мне все дорого, и, уверен, будет интересно нынешнему читателю. Поэтому привожу свои дневниковые записи без хронологической последовательности, а лишь повинуясь спонтанности воспоминаний Марии Александровны. «Тебе хорошо сейчас, лежишь тут, а я здесь мучайся, – вдруг начинала ругать его, сидя на могиле, – все писатели женам дачи пооставили, а ты только болтовней занимался, все бы только болтать ему! Почему ты ни разу не написал о нашем сыне, он был талантливее тебя в тысячу раз!» А уходим – она прощается: «Ну, до свидания, мои дорогие, я скоро опять приду». И мне – простодушно-мечтательно: «Ах, как было бы хорошо вернуться сейчас всем домой вместе, я бы пирогов напекла!»... «Когда Тошеньку (сына. – Ред.) арестовали, (в 1938 г. – Ред.) вскоре пришел к Андрею Шолохов: «Андрей, я буду у Сталина, хочешь я попрошу у него за Тошку?» – «Ну, что ж, проси», – говорит Андрей. А потом Шолохов нам рассказал, что когда он просил Сталина, тот вызвал Берию. «Зачем тебе этот мальчишка, отпусти его», – говорит ему Сталин. Берия что-то ответил – и тут они стали ругаться по-грузински матом. Ничего у Шолохова тогда не вышло. Позже он опять просил у Сталина, Тошу отпустили. Он вернулся из лагерей совсем больным, но успел еще жениться, очень красивый был. Платонов гуляет с ним по Тверскому, придет и говорит: «Мария, невозможно ходить – все оборачиваются, и бабы и мужики». Внук Сашка родился через месяц после его смерти. За театром Красной Армии была больница, где Тоша лежал, зимой сорок третьего года меня вызвали врачи: «Мария Александровна, забирайте его, он умрет». Машины не было, Соболев дал мне бензину, я привезла Тошеньку домой и телеграммой вызвала Платонова с фронта». «Шолохова Платонов любил, он часто у нас бывал, когда приезжал в Москву. Веселый был, выплясывал гопака у нас на кухне, вприсядку. Когда Андрея хоронили, в могилу уже опускали, и меня туда клонило – за руки меня держал: «Мария, все что хочешь проси – все сделаю». Потом ни разу не зашел, не помог. И у Андрея – один брат известный ученый, другой тоже не бедствует, сестра – врач, состоятельные люди, а ни разу за все эти годы копейки не прислали, даже Машеньку к себе не пригласили, уж как мы бедствовали!.. Это они сейчас все Андреем интересуются: им сказали, что он мировой писатель». Вдруг начинала сердиться: «Почему он написал, что сын умер на его руках?! Он умер н а м о и х р у к а х. Я сидела около него, мы разговаривали – и вдруг он мне сказал: «Мама, я сейчас тихо-тихо усну» – и стал холодеть. Я закричала, быстро вошел Андрей, я повалилась перед Тошенькой на колени и стала целовать всего его...» «Похоронили Тошу – и на другой день Платонов улетел на фронт». «Платонов никогда ничьих писем не хранил: прочитывал, рвал и спускал в унитаз, у меня теперь никаких нет, он боялся, время-то какое было!..» «Андрей до шестнадцати лет и книг-то не читал, а теперь я составляю каталог – так только до 1920 года он опубликовал в местной и центральной прессе около двухсот статей и заметок». «Одно время мы жили на углу Художественного проезда и Пушкинской, где теперь колбасный магазин, на пятом этаже, я иду, бывало, с сумкой, а Багрицкий, сосед, любезник был, возьмет у меня помочь, а сам задыхается, у него жаба грудная была. Андрей стоит наверху, облокотившись на перила, и смотрит, приговаривая: «Сумку ей несешь, ну-ну...» «Ревновал ко всем. Я в издательстве работала редактором, он придет к директору, сядет, а на меня и не глядит, говорит ему: «Чего ты ее тут держишь, увольняй, одни мужики только и ходят – на нее смотреть». «В юности училась пению у самой Збруевой. Платонов не давал, он говорил что все актрисы – бляди, Збруева гнала его: «Андрей, уходи, не мешай!», а он придет, сядет и сидит, цепляется. Но Збруевой он нравился, она одобряла мой выбор, любовалась нами». «Когда он умирал – то все держал мою руку и все рассказывал, рассказывал... Я ночи не спала, умоляю: «Андрей, я посплю», а он все просит: «Мария, не уходи» – все хотелось ему еще и еще рассказать...» И трогательно удивлялась: «Неужели все это было неправда? Ведь он же мою руку держал, ведь он же мне рассказывал!..» «Да, «любил»!.. Бросал всегда, уезжал куда-то надолго. Правда, с каждой станции открытки присылал: увидит какую-нибудь старуху или мальчишку, чего-нибудь интересное – и напишет. У меня этих открыток целые мешки были, я их сдала в ЦГАЛИ недавно». «Раз по 20 в день звонил: «Позовите Марию». Мама скажет ему: «Андрей, ты мне надоел!» «Алексей Кожевников, писатель, говорит мне недавно: «Ну что ты, Мария, раздуваешь Платонова?! – Неразвившийся писатель». – А дочка его симпатичная потом шепчет мне: «Мария Александровна, это он завидует». После смерти Андрея пришел: «Мария, выходи за меня, я оставлю семью». Потом генерал какой-то сватался. Я всем отказывала». – «Почему?» – «Нет, Андрей обнимет как-то так, после него все не то...» «Незадолго до смерти Андрея Пришвин забежал и зовет на свой юбилей, на ужин. А Андрей уже не вставал. Тогда Пришвин говорит мне: «Мария, пошли хоть ты». Мне так лестно стало, я так мало внимания к себе в жизни видела! Говорю ему, ну куда же я от него такого пойду...» Андрей над Пришвиным посмеивался, говорил ему: «Что, Михаил Михайлович, птичками хотите отделаться?!»... «Теперь Сац этот представляется «другом Платонова», всегда везде выступает как «друг Платонова» – а приходил к нему каждый день, подходил с улицы, ставил на подоконник бутылку: «Андрей, пей», и Андрей пил. Когда я потом умоляла: «Да гони ты его!» – Андрей говорил мне: «Мария, я очень одинок»... «После войны Павленко привез из Германии много тряпок, я купила у него два хороших дорогих костюма для Андрея, темно-синий и коричневый, Андрей в них ходил всегда, они все истерлись, других больше не было, в коричневом я его и похоронила потом». «После войны Павленко привез из Германии много тряпок, я купила у него два хороших дорогих костюма для Андрея, темно-синий и коричневый, Андрей в них ходил всегда, они все истерлись, других больше не было, в коричневом я его и похоронила потом». «К Андрею уже нельзя было приближаться, я сделала в его комнату высокий порожек, готовлю на кухне и посматриваю, а Сашка, внук, подползет, перелезть не может... Андрей смотрит с тоской».

Все счастливые и трагические годы жизни Андрея Платонова рядом с ним была Мария Александровна – «вечная Мария» – жена, муза, мать двоих детей и первый слушатель написанных чаще всего ночью страниц будущих великих произведений. Ей в 1927 году писатель посвятит повесть «Епифанские шлюзы», все воронежские годы (да и всю жизнь) будет писать стихи, смешные и трогательные. С ней – первой – он делился в письмах замыслами «Джан», «Фро», «Одухотворенных людей». Этой замечательной женщине потомки обязаны сохранением уникального наследия Андрея Платонова: рукописей, чертежей, набросков, черновиков. Ниже мы публикуем платоновские записи разных лет, а также высказывания Марии Александровны, сохраненные искусствоведом Евгением Одинцовым, дружившим с вдовой до конца ее жизни (1983 г.).

Мещанин, а не герой вывезет историю

Андрей Платонов. Из записей 20–40-х годов

НА СУД БОЖИЙ явились два человека: один еле живой, умирающий, другой цветущий и радостный.

– Что ты делал? – спросил Бог первого.

– Всю жизнь умирал во имя Твое, – отвечал тот.

– Для чего?

– Чтобы не умереть.

– А ты? – спросил Бог второго.

– Всю жизнь боялся смерти и заботился только о теле своем, источнике жизни.

– Для чего?

– Чтобы не погасла в нем жизнь.

Тогда сказал Бог обоим:

– Оба вы хотели одного – жизни и ушли от нея, один – в неживой дух, ибо умертвил тело, другой в мертвое тело, ибо забыл все, кроме тела. И оба вы мертвы. Но вот, если бы вы постигли, что дух и плоть одно, – оба были бы вечно живы и радостны радостью Моей. Не много дорог в мире, а одна, не многие идут по ней.

– Что же теперь делать нам? – спросили согрешившие.

– Понять себя и жить сначала.

Свобода живет только там, где человек свободен и перед самим собой, где нет стыда и жалости к самому себе. И потому всякий человек может быть свободным, и никто не может лишить его свободы, если он сам того захочет. Насилие, которое захочет человек применить как будто для удовлетворения собственной свободы, на самом деле уничтожает эту свободу, ибо где сила – там нет свободы, свобода там – где совесть и отсутствие стыда перед собою за дела свои.

Знание это золото веры, размененное на медяки.

Маша, Маша,

Мамушка мамаша,

Ты иди обедать,

А то стынет каша.

Тихое сердечко

Лежало на печке.

Баю-баю, Машенька,

Тихое сердечко,

Проживешь ты страшненько

И сгоришь как свечка.

У правды, у истины есть великий недостаток: она чувствует себя благом и желает стать любыми средствами всеобщим достоянием.

Люди оценивают явления не по своему разуму-чувству, а по злободневному велению. Но «злободн<евные>» веления зачастую ценят факты не за их самих, а за их носителей, за прош<лые> заслуги и мн<огое> др<угое>.

Жизнь состоит в том, что она исчезает.

Ведь если жить правильно – по духу, по сердцу, подвигом, жертвой, долгом, – то не появится никаких вопросов, не появится желание бессмертия и т.п. – все эти вещи являются от нечистой совести.

Тайна проституции: единение тела предполагает единство душ, но в пр<оститу>ции настолько нет единения душ, настолько это явно и страшно, что нет любви, что от удивления, от гибели, от страха – «единение душ» начинает происходить. Т<аким> о<бразом> все, что доводится до ужаса, превозмогает ужас «со дна» и любовь происходит, гибель ликвидируется. Проституция может быть прочней любви и культуры.

Искусство должно умереть – в том смысле, что его должно заменить нечто обыкновенно человеческое; человек может хорошо петь и без голоса, если в нем есть особый, сущий энтузиазм жизни.

Люди связаны между собой более глубоким чувством, чем любовь, ненависть, зло, мелочность и т.д. Они товарищи даже тогда, когда один из них явный подлец, тогда подлость его входит в состав дружбы.

Кухарка вышла вечером рассекать воздух (гуляние).

Надо быть живым даже для того, чтобы чувствовать смерть, горе, – мертвые ничего не могут чувствовать.

Для смерти нужны живые.

Преодолеть, простить недостатки друг друга нельзя, не имея чувства родственности.

И он, мужик, вошел к ней в теплоту плоти и обмер. Это было много раз, но не бывало повторенья.

Человек, лишенный любви, начинает жить страстями службы, – он спорит, страждет и любит в вопросах положение о «райсекторе», о «правах и обязанностях», – и в этом исходит струя его жизни.

Разрешите провести с вами несколько мгновений.

Проведите пожалуйста!

Сколько?

Да мгновения 4 !

По утрам, при всяком пробуждении у него были приливы бешенства, он скрежетал во сне зубами, любил молоко, – он болел глистами просто. Человечество можно сделать счастливым медицинским средством: одного вылечить от глистов, другого от... третьего от... и т.д.

Человек не перестает жить потому, что у него нет пищи, одежды, жилища.

Дайте ему! – он перестанет.

Высш<ая> трагедия: мать умирает от рака на постели, а «Лиза»-соседка грызет и оскорбляет ее день и ночь, беспомощная мать плачет и умирает.

Ненавидишь, отрицаешь человека только издали, а потом, как увидишь его морщины, переменч<ивое> выражение жизни, конкретность, так ничего не можешь, станет стыдно.

Его занимали мелочи: заводка часов, топка печей, – так вся жизнь – в комнат<ах>, с кошкой, от которой идет душевный покой пассивности.

Про всех:

За что они меня так ругают и бьют, – я недавно был ребенком и еще не перестал им быть.

Великая проблема воробья. Семеен, свободен, дохнет в неволе, а летает по одному аршину. А нужна ему почти бесконечность.

Ну маленький кусочек белой булки, а икра пусть уже будет даже черная...

По сравнению с животными и растениями человек по своему поведению неприличен.

Думающий желудком.

Размышление кишками,

пищеварение мозгом.

Истина всегда в форме лжи; это самозащита истины и ее проходят все.

Время, как и пространство, не пусто, а густо населено: каждый день года имеет свой характер. Раньше это было: Ильин день, Иван-Купала и т.д. (естеств<енные>, религиозные события сочетались с природой, с традицией, с бытом, с урожаем). А теперь – тоже надо населить время, как пространство.

Человек, который всем делает доброе, – и доброе его превращается в зло, в смерть, в несчастие.

Ч<елове>к что-то сделал в пьяном бреду по дороге домой, ничего не запомнил. Его осудили. Все забыли предмет вины, а он и вообще не знал его. Потом умер. Так прошла жизнь.

Земля пахнет родителями.

Все вопросы, мучительные, являются, когда не исполняешь главного долга в эту минуту.

Жене мужа влюбленный ин<остране>ц подарил беличье манто. Не зная, куда его деть, боясь мужа, жена заложила манто в ломбард, а мужу показала квитанцию, сказав, что нашла ее: интересно бы посмотреть, что за такое пальто-манто. Муж пошел получать пальто-манто по квитанции. Увидел, манто хорошее. Отнес в подарок его своей любовнице, а у любовницы взял ее ледящее пальто-плоскушку и принес жене. Жена, видя что это не беличье манто, а обман, – в истерику. Муж в недоумении. Но жене беличье манто дороже всего, и она сложно признается, лишь бы возвратить манто, – действие развивается дальше.

Человек-тужилка, которому все кажется, что он не то сделал, а сделал бы иначе, было бы лучше. Не туда поступил работать, не по той улице домой пошел, etc.

Что-то гудит вдалеке постоянно, волнообразно: время ли, истина (забытая) или судьба.

В человеке нам нравится то, что... относится не к нему самому (женщине, напр.), а к природе (женщины).

Мещанин, а не герой вывезет историю.

Безразлично: люди должны проявлять свою жизнь, наслаждаться, стремиться, – при всех обстоятельствах во все времена, будь рабство, будь средн<ие> века, будь будущее. Нельзя согнуться всем, присмиреть, нет – это немногие. Количество радости, оптимизма приблиз<ительно> одинаково, и оно, это количество, способно проявляться почти в любых формах, – в самой даже жалкой форме. Жизнь никто не может, не хочет откладывать до лучших времен, он совершает ее немедленно, в любых условиях...

– Вы давно не улыбаетесь?

– Полгода. Я ведь работаю в очень серьезном учреждении, – в очень!

Наружность пошлая, волосы взбиты в уездную прическу, глаза с деланной нежностью, сладостью... В др<угих> отношениях – враждебна ко всем, ненавидит всех, – любовь к одному съела в ней все человеческое, обычное...

О любви изобретательной, ежедневной, ловкой, «обманывающей», «чарующей», нечеловечески терпеливой, искусной, – победившей и утолившей даже равнодушную жену.

Еще раз и еще раз!..

Его утешало, что она любит других, что ее сердце уже тронуто, развито благородством, – он чувствовал все от этого ценнее и глубже.

От слишком большого – даже счастливого – излияния жизни потом наступает меланхолия.

Когда вся роскошь мира, все цветы его превращаются в мучительство, в отчаяние, в тоску (при любви неразрешенной).

Человек это капля родительского блаженства, и он должен быть радостью.

Люди и занимаются-то разными штуками – делами, чтобы не делать чего-то главного, чтобы отвлекаться от него, отсрочить на будущ<ее>, как лучшее удовольствие, – и никогда не сделать его.

Да есть ли смысл в принятии великих мер цивилизации для сохранения своей личности, жизни и т.д. Ведь животные на этот счет беззаботны, они тратят все силы на добычу мгновенного счастья, а мы лишь на подготовку к нему, счастья вовсе не представляя.

У старух к женщинам мужской подход, напр.,– они говорят: она упитанная, фигурка у нее хорошая, – etc.

Отчего нас держат в стойлах?

– Потому что мы жеребцы. Перестань быть им, и будешь свободен.

Драмы происходят потому, что люди не одиноки, точно так же и комедии.

Женщины как воздух, они окружают нас, они делают, что делают, выполняя волю пославших их, – они невинны, и нечего ими заниматься.

Народ весь мой бедный и родной. Почему, чем беднее, тем добрее. Ведь это же надо кончать – приводить наоборот. Какая радость от доброго, если он бедный?

Вспоминай!

Брак – это не кровать, а сидят рядом муж и жена, плетут лапти на продажу день и ночь и рассказывают друг другу сказки, воспоминания, истории.

Уменьшить поскорее давление нужды о хлебе насущном. Это съедает человека, хотя и делает его каким-то фатально-спокойно-кротким.
Бабы в одной деревне – нерожающие сплошь, после того, как надорвались на полевых работах без мужиков в 1914–17 гг.
«Главное зло» – люди обладают всегда лишь частью знания (если знание истинно); тогда как действительность – больше знания всегда. Применение части к целому и создает трагическую обстановку.
Справочники, энциклопедии, точные науки, физика, химия, etc., etc. – не есть ли они лишь общие схемы, общие абрисы, силуэты еще слишком удаленных (потому и общих видов, что слишком пока далеких) видов природы, которыми затем, впоследствии, но навечно, займется все то же искусство?!!
По известному правилу народной экономической жизни – хлеб является хозяином всех рыночных цен...
Жизнь надоедает в детстве, и человеку, прожившему шесть или семь лет от роду, кажется, наконец, что он живет бессмысленно и сердце его тоскует, но он не знает всех слов и не может спросить других – так, чтобы его поняли – отчего ему стало скучно...
Где же можно полюбить человека больше, как не на войне, когда он способен разделить с тобою смерть и спасти тебя от смерти, погибнув сам.
Когда мы накануне прощания навек.
– Мертвые-то и посоветуют.
– А почему?
– Они не заинтересованы.
Не зря ли все было?
Ответ погибших.
Любовь есть истинное, т.е. божественное представление о ценности человека, но совершается она по поводу полового инстинкта. Пол – повод, истина – следствие. Повод и следствие несоизмеримы.
«Мои слезы не на землю падут, а на голову моему злодею».
Великое заблуждение: принимаются за истину те данные науки, которые исторически преходящи, как бы являются рабочим пейзажем, видимостью при движении, исчезающие при углублении в природу.
Завоевание мира есть умерщвление его. Завоевателю достается лишь труп человечества.
Но вся тайна – что у нас народ хороший, его хорошо «зарядили» предки. Мы живем отчим наследством, не проживем же его.
Оч<ень> важно.
Нельзя предпринимать ничего без предварит<ельного> утверж<дения> своего намерения в другом человеке. Др<угой> чел<овек> незаметно для него разрешает нам или нет новый поступок.
Пока мужчины и женщины еще могут любить друг друга – не все потеряно человеческим сердцем.
Пока я люблю и могу любить, не может быть, чтоб плохо было на свете, да и не будет плохо.
Временное воплощение любви. Любовь бродит то безвестной, то вдруг и неожиданно объявляется, воплощаясь в ком-либо, кто и не желает посещения любви.
Любовь – это значит вперед. Это внутреннее движение человечества.
Любовь владеет и любовью владеют.
Одна любовь повторяет другую – погибшая рождается вновь.
Затанцуют, затопчут память о войне.
Смерть страшна чувством, что не стало главного добра, и уходишь, как похищаешь добро из мира, и оно сгниет в твоей груди.
Жизнь есть упускаемая и упущенная возможность.

Публикация М.А. ПЛАТОНОВОЙ

Позовите Марию

Евгений ОДИНЦОВ

ЕЩЕ до знакомства с вдовой Платонова Марией Александровной я знал, что была она красавица из красавиц; что не удерживала Платонова в его подвиге; что не попрекнула его трагической судьбой их единственного сына; что горе и страдания не иссушили их жизни и любви; что Платонов обожал ее и гордился своей Марией; что, несмотря на преследовавшие ее душевные невзгоды, она в своей беспредельной преданности находила силы вновь и вновь подыматься, прокладывая слову Платонова дорогу к самым простым людям, которых он очень любил...

Личные встречи только подтвердили эти впечатления. Мария Александровна горячо любила Платонова, она его обожала. Он продолжал жить в ее душе, с ним и о нем вела она постоянный разговор. Я многое помню из сказанного ею, мне все дорого, и, уверен, будет интересно нынешнему читателю. Поэтому привожу свои дневниковые записи без хронологической последовательности, а лишь повинуясь спонтанности воспоминаний Марии Александровны.

«Тебе хорошо сейчас, лежишь тут, а я здесь мучайся, – вдруг начинала ругать его, сидя на могиле, – все писатели женам дачи пооставили, а ты только болтовней занимался, все бы только болтать ему! Почему ты ни разу не написал о нашем сыне, он был талантливее тебя в тысячу раз!» А уходим – она прощается: «Ну, до свидания, мои дорогие, я скоро опять приду». И мне – простодушно-мечтательно: «Ах, как было бы хорошо вернуться сейчас всем домой вместе, я бы пирогов напекла!»...

«Когда Тошеньку (сына. – Ред.) арестовали, (в 1938 г. – Ред.) вскоре пришел к Андрею Шолохов: «Андрей, я буду у Сталина, хочешь я попрошу у него за Тошку?» – «Ну, что ж, проси», – говорит Андрей. А потом Шолохов нам рассказал, что когда он просил Сталина, тот вызвал Берию. «Зачем тебе этот мальчишка, отпусти его», – говорит ему Сталин. Берия что-то ответил – и тут они стали ругаться по-грузински матом. Ничего у Шолохова тогда не вышло.

Позже он опять просил у Сталина, Тошу отпустили. Он вернулся из лагерей совсем больным, но успел еще жениться, очень красивый был. Платонов гуляет с ним по Тверскому, придет и говорит: «Мария, невозможно ходить – все оборачиваются, и бабы и мужики». Внук Сашка родился через месяц после его смерти. За театром Красной Армии была больница, где Тоша лежал, зимой сорок третьего года меня вызвали врачи: «Мария Александровна, забирайте его, он умрет». Машины не было, Соболев дал мне бензину, я привезла Тошеньку домой и телеграммой вызвала Платонова с фронта».

«Шолохова Платонов любил, он часто у нас бывал, когда приезжал в Москву. Веселый был, выплясывал гопака у нас на кухне, вприсядку. Когда Андрея хоронили, в могилу уже опускали, и меня туда клонило – за руки меня держал: «Мария, все что хочешь проси – все сделаю». Потом ни разу не зашел, не помог. И у Андрея – один брат известный ученый, другой тоже не бедствует, сестра – врач, состоятельные люди, а ни разу за все эти годы копейки не прислали, даже Машеньку к себе не пригласили, уж как мы бедствовали!.. Это они сейчас все Андреем интересуются: им сказали, что он мировой писатель».

Вдруг начинала сердиться: «Почему он написал, что сын умер на его руках?! Он умер н а м о и х р у к а х. Я сидела около него, мы разговаривали – и вдруг он мне сказал: «Мама, я сейчас тихо-тихо усну» – и стал холодеть. Я закричала, быстро вошел Андрей, я повалилась перед Тошенькой на колени и стала целовать всего его...»

«Похоронили Тошу – и на другой день Платонов улетел на фронт».

«Платонов никогда ничьих писем не хранил: прочитывал, рвал и спускал в унитаз, у меня теперь никаких нет, он боялся, время-то какое было!..»

«Андрей до шестнадцати лет и книг-то не читал, а теперь я составляю каталог – так только до 1920 года он опубликовал в местной и центральной прессе около двухсот статей и заметок».

«Одно время мы жили на углу Художественного проезда и Пушкинской, где теперь колбасный магазин, на пятом этаже, я иду, бывало, с сумкой, а Багрицкий, сосед, любезник был, возьмет у меня помочь, а сам задыхается, у него жаба грудная была. Андрей стоит наверху, облокотившись на перила, и смотрит, приговаривая: «Сумку ей несешь, ну-ну...»

«Ревновал ко всем. Я в издательстве работала редактором, он придет к директору, сядет, а на меня и не глядит, говорит ему: «Чего ты ее тут держишь, увольняй, одни мужики только и ходят – на нее смотреть».

«В юности училась пению у самой Збруевой. Платонов не давал, он говорил что все актрисы – бляди, Збруева гнала его: «Андрей, уходи, не мешай!», а он придет, сядет и сидит, цепляется. Но Збруевой он нравился, она одобряла мой выбор, любовалась нами».

«Когда он умирал – то все держал мою руку и все рассказывал, рассказывал... Я ночи не спала, умоляю: «Андрей, я посплю», а он все просит: «Мария, не уходи» – все хотелось ему еще и еще рассказать...» И трогательно удивлялась: «Неужели все это было неправда? Ведь он же мою руку держал, ведь он же мне рассказывал!..»

«Да, «любил»!.. Бросал всегда, уезжал куда-то надолго. Правда, с каждой станции открытки присылал: увидит какую-нибудь старуху или мальчишку, чего-нибудь интересное – и напишет. У меня этих открыток целые мешки были, я их сдала в ЦГАЛИ недавно».

«Раз по 20 в день звонил: «Позовите Марию». Мама скажет ему: «Андрей, ты мне надоел!»

«Алексей Кожевников, писатель, говорит мне недавно: «Ну что ты, Мария, раздуваешь Платонова?! – Неразвившийся писатель». – А дочка его симпатичная потом шепчет мне: «Мария Александровна, это он завидует».

После смерти Андрея пришел: «Мария, выходи за меня, я оставлю семью». Потом генерал какой-то сватался. Я всем отказывала». – «Почему?» – «Нет, Андрей обнимет как-то так, после него все не то...»

«Незадолго до смерти Андрея Пришвин забежал и зовет на свой юбилей, на ужин. А Андрей уже не вставал. Тогда Пришвин говорит мне: «Мария, пошли хоть ты». Мне так лестно стало, я так мало внимания к себе в жизни видела! Говорю ему, ну куда же я от него такого пойду...» Андрей над Пришвиным посмеивался, говорил ему: «Что, Михаил Михайлович, птичками хотите отделаться?!»...

«Теперь Сац этот представляется «другом Платонова», всегда везде выступает как «друг Платонова» – а приходил к нему каждый день, подходил с улицы, ставил на подоконник бутылку: «Андрей, пей», и Андрей пил. Когда я потом умоляла: «Да гони ты его!» – Андрей говорил мне: «Мария, я очень одинок»...

«После войны Павленко привез из Германии много тряпок, я купила у него два хороших дорогих костюма для Андрея, темно-синий и коричневый, Андрей в них ходил всегда, они все истерлись, других больше не было, в коричневом я его и похоронила потом».

«После войны Павленко привез из Германии много тряпок, я купила у него два хороших дорогих костюма для Андрея, темно-синий и коричневый, Андрей в них ходил всегда, они все истерлись, других больше не было, в коричневом я его и похоронила потом».

«К Андрею уже нельзя было приближаться, я сделала в его комнату высокий порожек, готовлю на кухне и посматриваю, а Сашка, внук, подползет, перелезть не может... Андрей смотрит с тоской».