Оригинал материала
Мама
На фото: В последний раз в гостиной «ОГ» на Кутузовском
Обычному человеку прошлое дается в ощущениях (контуры, штрихи и пятна политики оставим историкам). Горбачевские 80-е проживались в напряженной торопливости. «В нашей жизни есть что-то безумное, но нет ничего пошлого, мещанского», - словно о нем написал Герцен. Читать, думать, видеть, говорить - пока не пресеклось, не закончилось... Между вполне оруэлловской обстановкой Всемирного молодежного фестиваля в Москве - поднаторевшая в сменах генсеков страна шепотком у экранов обсуждала Нового - до людей на Пресне, прекративших форосское позорище, - всего-то шесть лет.
История семьи Горбачевых уже растворена в новейшей истории. Не припомнить точно, когда рядом с Новым появилась прилюдно его жена. Не узнать внутренней цены неординарного решения. Но - появилась и держалась. Может быть, и здесь преломлена напряженная стремительность времени: он взывал к новому мышлению, она предлагала свой пример.
Ее называли Первой леди, что в России, конечно, звучит нелепо, поскольку леди под номером два, три и так далее у нас не было и нет. Но Первой Раиса Максимовна действительно была. Она навсегда останется в уходящем, но, к счастью, не исчезающем ряду Первых женщин России, готовых делить с мужьями и государственной важности прием, и нерчинский рудник.
Странно: жила на виду, и есть ее книга, не отказывалась от интервью, а недосказанность осталась. Наверное, она будет существовать всегда - тайна Раисы Горбачевой. Тайны, их оттенки и отсветы нередко сопровождают в истории ярких женщин.
Ее единственная дочь Ирина по образованию - врач. Обстоятельства жизни сложились так, что работает она одновременно в Фонде Горбачева и в Клубе Раисы Максимовны. О себе Ирина рассказывала неохотно и очень мало. После смерти матери было лишь одно короткое интервью. Там есть такие, в частности, строки:
Мама умерла в 2.55 утра 20-го сентября. Недавно стала ночью вспоминать этот день и обнаружила странную вещь. Я помню все, когда и как она умирала, каждую деталь - и не помню ничего после ее смерти до самого вечера 20-го. Это какой-то кошмар. Все стерто...
- Когда трудно и надо опереться на прошлое, что вспоминается?
- Самая яркая картинка - прогулки с родителями. Мы часто уезжали в горы. Вершины, залитые солнцем, подножья, и мы ходим втроем по 20-30 километров. Мы гуляли и в окрестностях Ставрополя, там тоже горы, но поменьше. Мне больше вспоминаются Домбай, Теберда. Солнце, красота такая - даже воздух с запахом сосны, и кажется, что он синий. Я и воздух помню. Это моя самая яркая картинка.
- Известны стойкость и умение держаться Раисы Максимовны. Кто-то в ее семье обладал теми же качествами?
- Бабушка Александра Петровна была человеком огромного чувства долга, честолюбивым, внутренне очень умным. Притом что образования никакого. Дедушка - необыкновенно добрым, очень хорошего легкого характера. У бабушки и характер посложней, и внутренний мир, насколько я уже будучи взрослой могу это понять. Вот эти, я думаю, качества к маме перешли. Бабушка жила целью сделать троих своих детей как бы другими людьми. Она всегда страшно переживала, что у нее не хватает образования, а вот если бы она его получила, то заняла бы совсем другое место в жизни.
- Родители помогали маме, когда она училась в Москве?
- Помогали по возможности. Но возможностей, конечно, было мало.
- А потом, когда Михаил Сергеевич занимал высокие посты, они к вам приезжали?
- Да, и папины, и мамины родственники. Мои родители всю жизнь их поддерживали - и деньгами, и продуктами, и одеждой.
- Расскажите про ваши отношения с родителями, когда вы жили в Ставрополе.
- Одно из памятных впечатлений детства - то, что меня никогда не просили выйти из комнаты при разговоре родителей. Никогда. Поэтому, наверное, потом мне всегда было очень просто в кругу людей даже много старше, не возникало проблем с общением. Родители и в гости ходили, и куда-то ездили, к ним кто-то приезжал, меня с собой брали, потому что оставлять особенно было не с кем.
И закрытых книг для меня не существовало. Знаете, родители часто детей контролируют - это сейчас читать, это через год, а это вообще нельзя. Я читала все, и никто меня не контролировал. А книгами у нас весь дом был забит. Когда переезжали в Москву, в 78-м, оставили - ну просто гигантское количество книг, брошюр, документов, газетных вырезок.
- Раиса Максимовна преподавала философию, читала лекции по социологии. Студенты бывали у вас дома?
- Нет. В атмосфере маленького городка, где отец был партийным руководителем, это было достаточно сложно в то время.
- Вы росли единственным привилегированным ребенком. Какие-нибудь прививки делались - от эгоизма или от зазнайства?
- На меня положение отца всю жизнь накладывало ограничения, с самого малого возраста. Я знаю детей партийного руководства или советских чиновников, которых, например, возили в школу на машине. В моем детстве и отрочестве этого никогда не было. Не помню с какого, но с очень маленького возраста у меня четко в голове стояло: мне нельзя так, как можно другим - нельзя, например, не выучить уроки. И я всегда училась на отлично. Школу закончила с золотой медалью. Всего одна четверка была в восьмом классе по черчению. В третьей четверти.
- Вы поступили в медицинский институт в Ставрополе. Почему не поехали в Москву, как родители?
- Наверное, потому, что для всех нас понятие «семья» всегда было очень важным. Получилось так, что после школы я страстно хотела уехать поступать в МГУ на философский факультет. Но мои родители боялись за меня и сказали, что они меня просят, просят их не оставлять. В Ставрополе был Педагогический институт, Политехнический, но это не подходило. Я выбрала медицину, потому что она очень разносторонняя и тяжелая достаточно. И не жалела о выборе. И если бы не перемены в жизни нашей семьи, я продолжала бы заниматься медициной, научной работой.
- Желанные дети обычно принимают любовь отца и матери за норму...
- Я других отношений не видела - до тех пор пока сама не вышла замуж и не поняла, что семейная жизнь у людей складывается по-разному. Про отношения родителей я одно знаю точно: им было не по себе в одиночку. Вот то, что всегда было очевидно. Постоянное «я задерживаюсь», «я пошел», «я выхожу», «все ли нормально», «ты вернулась?», «ты вернулся?»...
- В Москве вы с мамой при огромной отцовской занятости все же, наверное, часто были предоставлены сами себе?
- Нет, никогда.
- В семьях партработников так бывало: отец горит на работе, это долго было модным, семья его почти не видит.
- Нет, у нас так не получалось. Мы горели на работе, а потом в семье, дружно.
- Как вы думаете, маме удалось полностью себя реализовать?
- Я думаю, что ее общественная позиция, та, которую она заняла, и роль, которую она сыграла, - что бы ни говорилось позже, - были очень значимы. Насколько значимы - только сейчас приходит осознание. Мне кажется, что это было важно и для нее самой - личное достижение, личное воплощение, но это важно и для других. Мама реализовалась так, как не каждой женщине дано. Можно получить десять научных степеней, стать академиком, это тоже путь реализации, конечно. Но выразить себя, как она, мало кому удавалось.
- Раису Максимовну всерьез интересовал женский вопрос, но она придерживалась в нем умеренной позиции. Как думаете - почему?
- Она держалась того мнения, что мужчина и женщина Богом созданы на равных, хоть и по-разному. И что поднимать проблему отдельно взятого пола, тем более за счет другого, бессмысленно и противоестественно. Вместе с тем она считала - и это тоже соответствовало ее мироощущению, - что женщина должна иметь возможность реализации и в общественной, и в политической, и в семейной жизни как равный партнер.
- Самое тяжелое мамино время - Форос?
- Нет. Это очень сложный вопрос. Форос, конечно, - очень тяжелое время. Когда нельзя предпринять даже попыток действий. Полная изоляция на площадке под горой, со всех сторон горы и море, все просматривается и простреливается. Надо знать всю ситуацию, чтобы понять ощущение катастрофы, причем мгновенной такой катастрофы, и то, что из нее не было выхода. В Москве еще есть шанс что-то доказать, где-то выступить, а там - ни одного шанса нет. А рядом жена, дочь, внучки, и на этом можно спекулировать, шантажировать.
Но Форос - это всего трое суток. Я думаю, то, что было после Фороса, оно было не менее, а иногда и более страшным. Все, что шло потом, все эти долгие годы после ухода отца в отставку в декабре 91-го - все это была тяжелейшая моральная ноша. Она проявлялась в самых разных формах. С одной стороны, полное игнорирование властью самого существования бывшего президента. С другой - неоднократные попытки приписать ему то, чего он никогда не делал, мутные разговоры о каких-то деньгах и виллах. Это была такая грязь и такие пасквили. А потом оказалось, что из Афганистана войска вывел Громов, а войска из Германии выгнали в холодное поле специально в угоду немцам. А безобразная предвыборная кампания 96-го года, когда все менялось в одночасье, шифры переворачивались за одну ночь, а когда отец приезжал для встреч с избирателями, закрывали залы на заводах, в университетах, в том же Санкт-Петербурге, например. Когда нельзя было прорваться ни на один телеканал. Сплошной длинный кошмар, к которому, кстати, те, кто называет себя демократами, руку приложили.
Параллельно житейский бред. То забирались машины, то возвращались машины. Дача стояла все эти годы, к ней никто не прикасался пальцем, там все рушилось, падало. Мама этим не занималась, сказала: я не буду унижаться, не буду никого ни о чем просить, пусть все рухнет.
Да, Форос сыграл свою роль в маминой болезни. У нее был там, видимо, микроинсульт, мы ее здоровьем толком не занимались, не до того было. Но убивали ее политические игры, идущие с большим подъемом по всей стране. Травля, которая шла все годы. Так что, если все вместе сложить, то получится, я думаю, Форос в многократном размере.
В 93-м мама начала слепнуть из-за инфаркта в сосуды глаз: после этого остались нарушения зрения, на определенном расстоянии происходило смещение изображения. Поэтому она плохо воспринимала, например, глубину ступенек.
- Ира, а на что родители жили после 91-го? Сбережения, наверное, превратились в ничто, как у многих...
- Да, и папина зарплата, минимальная президентская, и сбережения превратились в ничто.
Отец писал книги, это очень тяжелая работа. Читал лекции. Ему надо было зарабатывать деньги не только для семьи. Был его Фонд.
- Маму часто окружали придворные льстецы. Она знала об этом?
- Конечно, знала и все понимала. Но кто от льстецов избавлен? Люди у власти всегда окружены льстецами. Всегда есть стая, которая профессионально принадлежит власти, и получают ее они по наследству.
- Как вы думаете, интеллигентность ваших родителей помогала им справиться с ситуацией?
- Интеллигенция, чтобы не сломаться, обычно создает собственный небольшой круг общения. Отец создал такой круг, но огромный. Конечно, важен масштаб личности того или иного человека, но все-таки главное - сила духа. Потому что силы может не хватить. Мама обнаженной кожей все воспринимала. И та книга, которую она хотела написать и для которой у нее лежат десятки собранных папок, - она вся об этих восьми годах. О людях, кого она увидела, с кем встретилась, кто ушел и как ушел, кто появился, и так далее, и так далее.
- В августе 91-го года люди рисковали собой за демократическую идею Горбачева. Победа перешла к другим. Что чувствовала мама в отношении коллективного Брута? Прощала ли она предательство вообще, хотя бы подруг?
- Для нее всякое предательство было почти убийственным. Ее почему-то потрясало каждое. Я человек по-другому устроенный, могу чего-то не замечать, не обращать внимания. А мама каждый мелкий или крупный пасквиль воспринимала как личную трагедию. И, конечно, это бесконечное тиражирование предательства делало свое дело.
- А какая реакция была у отца?
- По-моему, он себя чтением грязноватых историй не нагружал. Он хорошо представлял людей, знал их расстановку, кто куда двигается, кто что хочет. Мама тоже знала, но для нее это не было оправданием непорядочности. У отца, конечно, тоже особых оправданий не находилось, но он знал, что вот у этого в этом деле вот такой конкретный собственный интерес. И поэтому он готов за счет Горбачева поставить вопрос вот так, а не иначе.
- Много прежних друзей осталось рядом?
- Люди разделились, одни остались, другие чуть отдалились, реже стали звонить. Много было неочевидного предательства.
- Мама во всем соглашалась с точкой зрения отца?
- Я бы сказала, что она была человеком до дна преданным, полным его единомышленником. Но, конечно, велись всякие разговоры, споры. Ведь и в мелком событии можно иметь тысячи аргументов за и против. Мама была собеседником, который мог выдвинуть свои аргументы. Полностью быть согласным может только тот, кому нечего сказать в ответ.
- Ира, вы отсутствовали и почти отсутствуете в прессе. Это продолжение семейного стиля воспитания?
- Раньше я говорила журналистам: у меня живы папа и мама, они здоровы и дееспособны, нет никакой нужды в «заместительной терапии». Все разговоры так или иначе свелись бы к ним, это естественно. Во мне нет ни исторического, ни общественного масштаба. Я всегда считала, что недопустимо преступать какую-то грань, выходить за рамки того, что родители сами хотели бы сказать. Ну а кроме того, во мне живет подспудно практичная, меркантильная мысль: я не хочу стать человеком для публики, не хочу публичности. Мне дороже положение, в котором я сейчас нахожусь. Оно мне дорого в плане личной свободы, и я не променяю ее ни на что.
- Как реагировали родители на ваше решение выйти замуж?
- Отговаривали, мы откладывали свадьбу на год, они говорили, что мы еще очень молоды.
- Мужа сами выбрали?
- Конечно. Мы вместе учились в медицинском, в одной группе. Можно сказать, что это история несостоявшегося брака, хотя я была замужем 17 лет и выходила по страстной любви.
- Какой бабушкой была Раиса Максимовна?
- Очень беспокойной бабушкой. Этот ее постоянный контроль по телефону: все ли собрались, как добрались, все ли здоровы, что ели. Они жили на даче. Мы приезжали на выходные. Внучек она любила беспредельно. Записывала все их высказывания. Собирала открытки, которые они ей рисовали к дням рождения, и фотографии.
- К семейной переписке часто возвращаетесь?
- Нет никакой семейной переписки. Мама после Фороса все сожгла. Не хотела, чтобы письма попали в нечистые руки.
- Клуб Раисы Максимовны Горбачевой - распался? Что-то мало о нем слышно.
- Он действует, но не в той мере, как хотелось бы. Провели без мамы всего одну конференцию по проблеме насилия в семье. Но, конечно, резонанс уже не тот, меньше прессы, меньше интереса. Сейчас хотим понять, как модифицировать формы работы.
...Первые полгода после маминой смерти просто немыслимо было Клубом заниматься - и морально очень тяжело, и физически я не справлялась. И по сей день не справляюсь, потому что мамы нет, а я привыкла делить с ней обязанности. Мы с мамой всегда считали, что нехорошо отца одного отпускать в поездки, сопровождали его - то она, то я. Эти обязанности определились и носили характер устоявшегося образа жизни. Сейчас на мне все. И дом, и ежедневная жизнь Фонда, и поездки. Все слилось в одно, я чувствую, что страдает всё.
- Расскажите о ваших дочках. Старшая студентка, а младшая?
- Старшая учится в МГИМО. Ей почти 21 год. Она мой самый близкий и преданный друг. Когда мы с отцом уезжаем, хозяйство и младшая сестра остаются на ней. Настя ходит в школу, живет в свое удовольствие, как и полагается в 13 лет, и тоже мой дружочек.
- Когда в Мюнстере мама уходила, она понимала, что происходит?
- Да.
- Вы с девочками были рядом?
- Я привозила девочек, но старшую, Ксюшу, пустили один раз лишь в самом начале, как только мы приехали. Врачи сказали: чем больше контактов, тем больше возможность инфекции.
- Последний разговор с мамой был?
- Нет. Наверное, потому, что мы с папой ни одним словом, жестом, ни одним движением не давали ей повода думать о чем-то кроме выздоровления. И сами очень активно не поддавались ситуации. До самого последнего момента, когда она уже в коме была, надеялись.
- Вы сейчас живете вместе с Михаилом Сергеевичем. Так всем легче?
- После маминой смерти мы переехали к нему, на дачу. Не знаю, насколько это ему помогает. Это он должен сказать. А что касается меня, то я бы просто не выдержала жить на два дома.
- Ира, а что отец маме дарил? Не забывал про домашние праздники, даты?
- И про ее дни рождения помнил, и про 8 марта, и, конечно, про Новый год. Основными организаторами Деда Мороза были, конечно, мы с мамой. Мы всем, в том числе и друг другу, покупали подарки, заворачивали бантиком, подписывали. Сначала Ксеня, которая была маленькой, находила свой подарок под елкой. Потом Настя этим занималась 12 лет, пока наконец не сказала: хватит морочить мне голову, все это делаете вы.
Отец дарил маме разные подарки. Духи любимые. Он и нас не забывал. Тут мама следила за порядком.
- Ему удалось справиться с горем?
- Он спасается совершенно сумасшедшей работой. Я думаю, этот темп им самим был задан специально. Его график встреч, выступлений просто не поддается описанию.
- Он закрытый человек, не умеет выговариваться и этим снимать напряжение?
- С одной стороны - он очень открытый человек. Но в том, что касается мамы...
- Душа ваша сегодня держится - каждодневными заботами, работой, воспоминаниями?
- Нет, это все не то. Я думаю, душа держится тем, что она должна держаться. У меня папа и дети. По-моему, и отец этим держится.
- Вы планируете заняться мамиными записными книжками?
- Я, наверное, не смогу. Там упоминается много людей, с которыми я никогда не соприкасалась в жизни. И потом - там много политических обвинений. Мне кажется, что кроме отца разобраться с этим никто не сможет.
- Вы навещаете маму на Новодевичьем. На могиле есть чьи-то цветы кроме ваших?
- Цветы всегда есть. Часто - скромненькие, но это нам дорого. Летом - больше, зимой, конечно, меньше. Иконки оставляют, записочки...
- Раиса Максимовна много помогала восстановлению храмов, когда работала в Фонде культуры. Она была верующим человеком?
- Верующей в полном смысле этого слова она не была. Но ее отношение к религии нельзя просто назвать веротерпимостью - это вроде когда ты терпишь, а остальные - исповедуют. Она искренне уважала религиозные чувства других. Для нее это было естественное состояние души.
Восьмилетняя Ирочка Горбачева в сочинении на тему «За что я люблю маму» написала, что, во-первых, у мамы много книг, во-вторых, маму любят студенты, потому что говорят ей «Здравствуйте», а в-третьих, ее мама не боится волков. И оказалась провидицей. Книга мамы переиздается и читается, «Здравствуйте», улыбаясь, говорила ей вся планета, и волки ее так и не испугали, хоть подходили близко.
Горбачевы - та Семья, о которой легко пишется и с большой буквы. Другие трактовки прописных и строчных оставим другим.