Хорст Баземан: "Мое падение Берлина"

Ветеран вермахта в интервью "Газете" вспоминает последние дни Третьего рейха Падение Третьего рейха он встретил здесь (собеседник показывает две пожелтевшие фотокарточки), в парке Тиргартен, неподалеку от рейхстага и подземной резиденции Гитлера. На его участке находилось два бункера. Большой - для 20-миллиметровых зенитных орудий, а в 300 метрах от него располагался менее внушительный бункер, где дислоцировалось подразделение связи, в котором служил наш собеседник. В канун 9 Мая коренной берлинец Хорст Баземан пригласил репортера «Газеты» Александра Емельянова к себе, в обычную многоэтажку в центральном столичном районе Вильмерсдорф, чтобы вспомнить войну с точки зрения побежденных.

В 1940 году, на следующий год после начала войны, Хорста Баземана призвали в вермахт, в войска связи. Три месяца он провел в учебке, после чего был направлен в Грецию, связистом в пехоту. После 22 июня 1941 года он попал на Украину и при штурме крымского перешейка был ранен в ногу. По выписке из госпиталя его отправили воевать под Старую Русу, где он получил второе ранение и стал инвалидом. Баземана вернули в Берлин. Здесь в 1943 году он стал штабным связистом, причем высокой квалификации, поскольку мог выбивать до 150 ударов в минуту.

«В тот момент я и многие мои товарищи, понюхавшие пороха, уже понимали, что Германия проиграла войну», - признается ветеран корреспонденту «Газеты». В марте 1945-го в Берлине послышалась канонада с берегов Одера. Красная армия стояла у ворот столицы. Хорст, по его словам, находился в бункере в Тиргартене со своим подразделением, в задачу которого входило поддержание контакта с войсками на линии фронта.

«В свободное время с разрешения начальства мы гуляли по Тиргартену. Еще в марте, несмотря на глухие отзвуки далекой канонады, здесь царила тихая идиллия. Во время авианалетов в бомбоубежище один унтер-офицер играл на пианино, а я подыгрывал ему на принесенной из дому скрипке. Таким образом мы пытались снять напряжение у находящихся там. Стены бункеров были очень прочны. Когда позже русские вели по нему огонь с улицы 17 июля, внутри казалось, словно кто-то всего лишь стучится в двери".

16 апреля 1945 года Красная армия начала артобстрел Берлина. Окружившие город советские войска насчитывали до 2,5 млн. В Берлине же вместе со стариками из фольксштурма и мальчиками из гитлерюгенда оставалось 400 тыс. человек. Тем не менее Гитлер упрямо требовал защищать город.

«Так нас воспитывали: все для Германии, все для фюрера...»

19 апреля 1945 года передовые части Красной армии ворвались в берлинский пригород Бернау.

В этот вечер Хорст Баземан отправился в самоволку - навестить своих родителей. Они жили в районе Панков на северо-востоке города. Дорога от бункера в Тиргартене до Панкова занимала 45 минут на велосипеде.

«Запасы бункера, включая газ и воду, были рассчитаны на полгода. Я заглянул на склад, где набил свой ранец продуктами питания - кофе, хлебом и т.д. В 23.00 взял один из стоявших у бункера велосипедов и поехал домой, сказав часовым, что должен срочно отправиться в другое подразделение. Домой я ехал через парк, укрываясь в тени деревьев, чтобы не попасть в лапы фельдъегерей - патрулей вермахта. У перемещавшихся в одиночку солдат они проверяли документы, а самовольщиков могли без суда и следствия повесить на ближайшем суку. Когда проезжал Бранденбургские ворота, мне бросилось в глаза, что на улице ни души. Царила абсолютная тишина: артиллерия русских на время сделала перерыв. Вскоре я добрался до Александерплац. Площадь была залита лунным светом. Чтобы не быть замеченным, я нырнул в боковые улочки и по ним выехал на Шенхаузер-аллее. На ней был выворочен булыжник, из которого была сложена баррикада. Над ней возвышался лозунг «Лучше умереть, чем быть рабом!». Я сразу же прикинул, что это сооружение выдержит от силы один выстрел из Т-34".

Вскоре связист добрался до своего дома в районе Панков. Однако он был пуст: все домочадцы спрятались в подвале. В три часа ночи Хорст попрощался с родными, оставив им привезенные с собой продукты. На обратном пути ему повстречался сосед, сказавший: «Зачем возвращаешься в часть? Переоденься в гражданскую одежду».

«Но я не хотел этого. С одной стороны, чтобы не подвести своих товарищей, хотя и понимал, что война закончена. С другой стороны, мне было ясно, что русских не проведешь. Они-то понимали, что каждый молодой человек в рейхе - солдат. Какие документы я должен был им предоставить?»

Под покровом ночи Хорст вернулся в бункер. Он спешил, поскольку в пять утра уже светало. Слышалось пение птиц, но в его мозгу непроизвольно крутился текст песни, выученной в подростковом возрасте: «О, зеленый клевер, о, белый снег. О, как прекрасна смерть солдата».

20 апреля начались уличные бои в столице. Каждый день в бункер поступали сообщения о том, что наступавшие занимают все новые и новые районы. Вскоре начались бои за центральные правительственные кварталы. Русские пошли в атаку на рейхстаг.

«Там и русские, и немцы понесли ощутимые потери. Нам было непонятно, зачем они это делают. Это было пустовавшее здание бывшего парламента, к тому же нелюбимое Гитлером. Когда начался штурм рейхстага, русские танки стояли на улице 17 июля и вели огонь по нашему бункеру. Я также слышал свист авиабомб и глухие всплески, когда они падали в находящееся неподалеку озерцо. Внезапно погас свет, но никто не испугался. У нас уже был подобный опыт».

"Венк идет на помощь!"

29 апреля по бункеру все еще ползли утешительные слухи о том, что все находящиеся внутри вскоре покинут его для воссоединения с армией генерала Венка, которая якобы пытается разорвать кольцо осады. Однако в действительности Венк, как потом оказалось, и не собирался прорывать окружение. Он хотел лишь забрать с собой как можно больше раненых и уйти к Эльбе для сдачи в плен американцам. С помощью лозунгов «Не сдавайтесь! Венк идет на помощь!» командование пыталось продлить агонию.

«Мы, взрослые и опытные солдаты, пытались лишь выжить. Фанатичное сопротивление русским оказывали лишь мальчики из гитлерюгенда. Они еще верили в фюрера».

Товарищ-связист по имени Рихард подозвал Хорста к своему 100-ваттному радиоусилителю, дал наушник: «Слушай!» И он услышал: «Правительство германского рейха, выйдите на связь!»

«Мы недоуменно переглянулись: что это должно значить? К нам идут парламентеры? Мы отправились наверх за штабным офицером. Майор спросил: «Почему вы не выходите на связь?» Я ему ответил: «Приказ фюрера гласит, что каждый, кто вступит в переговоры с противником, будет считаться предателем и должен быть расстрелян на месте».

Затем майор вместе с Рихардом отправился наверх, в помещение штаба. Через несколько минут Рихард вернулся бледный. Он был не в состоянии вымолвить и слова. Как Рихард потом рассказывал, наверху он стал свидетелем того, как офицеры затеяли между собой спор по поводу того, имеет ли смысл дальнейшее сопротивление. Рихарда попросили выйти, он краем глаза увидел, как вошел эсэсовский офицер, который спросил: «В чем дело?» Ему объяснили, что бессмысленно ставить на карту жизни стольких людей, в частности, и гражданского населения. Тогда он выхватил пистолет, майор сделал то же самое. Оба офицера выстрелили друг в друга одновременно.

"Позже сверху спустился другой офицер, который все же попросил передать ему переговорное устройство. Он провел переговоры и сказал мне, что сейчас на нашу точку связи придет парламентер и чтобы в него не стреляли".

Так все и произошло. На глазах Хорста парламентера провели к грузовому лифту и отправили наверх.

"Пошли наверх"

"Как я потом узнал, в этот день Гитлер и Ева Браун покончили с собой, как в течение суток и министр пропаганды Геббельс со всей своей семьей.

Во второй половине дня ко мне подошел мой товарищ Георг и сказал: «Пошли наверх». Еще было светло, и мы увидели, что весь Шарлоттенбург усеян белыми флагами».

Хорст и Рихард в тот день и 1 мая стали свидетелями «сцен конца света» в удаленных помещениях бункера: «В одной из комнат эсэсовцы устроили оргию. Столы и стулья были в винных пятнах и крови. Их трупы были раздеты, также как и бездыханные тела находившихся с ними девушек. Они напились, утроили оргию и коллективно вместе с девушками свели счеты с жизнью.

В следующей комнате мы увидели труп генерала. Он лежал на кровати с проступившим на белоснежной рубашке кровавым пятном. Рядом с ним лежала его жена. Между ног генерала была зажата бутылка шампанского. Они сначала напились, а затем отбитым горлышком вскрыли вены.

Еще в одном помещении валились четверо в стельку пьяных офицеров. Они были не в состоянии ни выполнять приказы, ни отдавать их.

2 мая в 16.30 поступил приказ собраться у входа в бункер со всем оружием. Я предложил моим сослуживцам следующее: опорожнить наши ранцы, наполнив их продуктами и алкоголем. Было неясно, чем питаться в случае сдачи в плен. Запасы помогли бы нам избежать голода в последующие четыре дня».

Однако самый старший подчиненный Баземана, которому уже исполнилось 52, сказал: «Я с вами не пойду». «Почему?» - «Я член НСДАП и не хочу в Сибирь. Я убью себя». Окружающие не поверили.

"Я сказал ему: «Эрих, подумай о своих детях и внуках!» Но он и вправду решил свести счеты с жизнью. Мы молча пожали ему руку и отправились наверх.

Вдруг я заметил, что среди нас нет и 19-летнего паренька из Мекленбурга, который любил играть на моей скрипке. Мы с Рихардом помчались в каморку, где он упражнялся в игре на инструменте. Там он истекал кровью. Он тоже покончил с собой. Рядом лежало прощальное письмо и опасная бритва Эриха - того самого, который обещал застрелиться.

Когда мы вышли из бункера, прозвучал выстрел. Рихард бросился назад и вернулся понурый: «Эрих наложил на себя руки, выстрелил в рот».

Но Хорст и Рихард уже ничему не удивлялись. «Мы начали сдавать оружие. За этим процессом наблюдали люди в советской униформе. За моим подразделением шли похмельные офицеры вермахта с опущенными головами. Один нес два чемодана. Его сапоги были вычищены до блеска. Один заставил офицера снять сапоги и обменять их на свои вонючие ботинки. Офицеру ничего не оставалось делать, как подчиниться.

Колонны военнопленных стекались в одну огромную колонну. Удивительно было то, что конвойных было совсем немного. Мы, немцы, в этих колоннах следовали очень покорно и дисциплинированно.

Постоянно пробегали советские солдаты, кричали: «Ури! Ури» (Uhr - часы. - «Газета»).

В колонне за мной следовал огромный немец-детина. К нему подошел советский солдат, потребовавший снять часы. Но тот отказался. Тогда советскому начал помогать другой солдат, стали отбирать. И тут я увидел фантастическую вещь. Подбежал молодой советский офицер, закричал, чтобы они оставили детину в покое. Те его не слушали. Тогда он выхватил пистолет и выстрелил одному из вымогателей в бедро. Так я впервые стал свидетелем картины, которую впоследствии неоднократно наблюдал в плену».

Уходя в плен, Хорст Баземан сумел отправить домой записку. В ней он писал родителям: «Не волнуйтесь, я жив, ухожу в плен». Записку Хорст перебросил в толпу, стоявшую вдоль дороги и состоявшую преимущественно из женщин. Через две недели его мать получила это сообщение.

В плену Хорст сначала попал на Минский автозавод, где работал под началом инженера-еврея. Тот постоянно повторял Баземану: «Ты хорошо работаешь и получишь на кусок хлеба больше».

«Это было и для меня, и для моих товарищей очень сложное время. Я был молод, мне было 23 года, и физически крепок. Свое трехлетнее пребывание в плену я воспринял как школу жизни».

Тем не менее с диагнозом "дистрофия" Хорст на полгода попал в лазарет. Затем его отправили за Урал на лесоповал в тайгу, через год вернули в Белоруссию, а затем отпустили домой, в Берлин.

07.05.2009 / Александр Емельянов Материал опубликован в "Газете" №82 от 08.05.2009г.