Альберт ПЛУТНИК
Альберт ПЛУТНИК ТРУДНО отучить врать ребенка, но гораздо труднее – государство. Вспомним, как власть оповещала страну о некоторых событиях Второй мировой войны, у которой нынче юбилей, – она началась 60 лет назад. Часть этой войны – Великая Отечественная – вдохновенно написанная нашим народом страница истории. И, казалось бы, уж на этой странице можно все оставить так, как было, избежать искажений и недомолвок... Нюрнберг, 1946 год. Здесь, а не в Берлине завершалась Вторая мировая. Виселицей для палачей. Международный военный трибунал. Что мы знаем о нем? Что и как узнавали? Официальное издание документов суда народов, включая все стенограммы допросов обвиняемых, по решению трибунала, должно было выйти на четырех языках. Вышло – в сорока двух томах – на трех: английском, немецком и французском. Русский текст полного собрания нюрнбергских откровений не появился на свет ни тогда, ни позже. Его нет по сей день. Есть лишь отдельные извлечения. Наиболее полные – в только что изданном серьезном труде в восьми книгах, рождавшемся целых 12 лет. Мукой было выпустить и восемь томов, хотя и это далеко не те сорок два, в которых представлен весь Нюрнбергский процесс, от первого до последнего слова. Теперь, правда, в мире объявились умельцы, которым ничего не стоит, сокращая главы и сюжетные линии, довести толстовскую «Войну и мир» до размеров тургеневской «Му-му». Но даже Толстого (что тоже нереально) можно безболезненней сократить, чем нюрнбергское документальное повествование. Сталин знал, что делал, не издав ТОГДА стенограммы на русском: не хотел говорить своему народу больше, чем тот знал. Разоблачая гитлеризм, можно было и проговориться. Уже тогда признать существование пакта Молотова и Риббентропа и секретных приложений к нему. Уже тогда сказать правду о Катыни. Но это открылось только недавно. Хотя правда была давно известна. Узница власти, она лежала где-то на полках, задыхаясь в архивной пыли, как лежали при Хрущеве и Брежневе запрещенные книги и фильмы. Власть, в целях борьбы за свою независимость от народа, похитила ее точно так же, как сейчас на Кавказе похищают людей. Война считается законченной, когда похоронен последний погибший на ней солдат. Мы же все продолжаем, вместе с жертвами новых – по времени и существу – войн хоронить солдат и той далекой, чьи кости все эти десятилетия тлели где-то в брянских лесах или Синявинских болотах. А сколько прибавилось незахороненных и неопознанных трупов после Чечни? И о новых войнах – недомолвки, лукавая полуправда. Начавшиеся, но не законченные войны. Ведь каждая считается законченной, когда о ней сказана вся правда. У нас же правду о войне путали с военной тайной. Вне зависимости от того, какого уровня была эта правда – солдатской или маршальской. Солдатскую упрекали в том, что это слишком узкий, окопный взгляд. Маршальская тем не устраивала, что, покушаясь на общественный оптимизм, не на том акцентировала внимание. Скажем, на массовых предвоенных репрессиях. Вышедшее в 1969 году первое издание воспоминаний Георгия Жукова, как и последующие восемь, было полно цензурных изъятий. И только к 50-летию Победы уже скончавшемуся полководцу было позволено говорить своим голосом. А сказана ли уже в наши дни вся правда о чеченской войне? Притом что официально цензуры нет. Отменена. По сей день страна, ведущая сила в разгроме гитлеризма, не знает числа павших на Второй мировой сограждан. Америка знает каждое имя погибшего соотечественника. Англия знает. Франция знает... Чудовищна эта стремительно восходящая с годами вверх кривая наших потерь. Сначала называлась цифра 4 миллиона. Затем – семь миллионов. Потом – двадцать миллионов. Ближе к нашим дням – 27 миллионов. От четырех до двадцати семи миллионов... Разница – более чем в двадцать миллионов. А это – вдвое больше, чем население Москвы. Это больше, чем все население Голландии, Бельгии и Норвегии вместе взятых. Это больше, чем проживает людей на целом континенте – в Австралии. Не заметить, что исчезло из жизни столько сограждан, все равно что не заметить, скажем, вдруг обезлюдевшую Москву. Не обратить внимания на вдруг опустевшую Австралию. Как это возможно – и за полвека с лишним подушно, поголовно, если хотите, не пересчитать, хотя бы с точностью до миллиона, число унесенных военным ветром? Словно бы – миллионом больше, миллионом меньше... Словно бы разыгрываются некие лоты. И выкрикивают не число погибших, а предлагаемые цены – кто больше? Как на аукционе... Приблизительность была преднамеренной – в этом все дело. Случайно можно сказать правду. Ложь всегда продуманна. Особенно – в политике, где в отличие от медицины святой лжи не бывает. Государственное беспамятство – стратегическая линия. Правда стала у нас понятием временным или, если угодно, временным... От народа утаивали цену его великой победы, потому что власть боялась скомпрометировать себя реальным числом потерь. Сталин обманывал народ, зная, что ему верят. Знал аудиторию. Труднее понять логику современного обмана. Логичнее выглядело даже безудержное хрущевско-брежневское вранье: де, до коммунизма – рукой подать. Так власть информировала народ о том, как и что он должен говорить. Если спросят. Тогда правду расчленили надвое – на правду факта и правду жизни. Любой частный случай, то есть то, что видят люди, что происходит с ними, – еще не правда...Настоящей правдой, так сказать, чистокровной, породистой правдой жизни объявлялось официальное мнение. Но сегодня та же самая власть, которая на многое открыла глаза народу, его же, демократически прозревшего, можно сказать, ею же прооперированного, то и дело вновь пытается ввести в заблуждение. То мудрит что-то насчет коробки из-под ксерокса, то, мешая одно с другим, ведет шумную кампанию за освобождение от должности генерального прокурора... И уж сущей бессмыслицей, по общему мнению, выглядят ее попытки обосновать некими интересами отечества смену премьеров с частотой времен года. Не верят – какой смысл врать? Привыкли? Дурная наследственность? Изменилось время, но изменилась ли природа этого явления? Да, к правде у нас всегда относились, как к порционному блюду, которое следует строго дозировать, дабы не перекормить посетителей и не отбить к нему интерес. Иногда, само собой, нечистый на руку повар мог по собственной инициативе несколько урезать положенную порцию. Это не так осуждалось, как если бы кому-то пришло в голову вдвое или хотя бы на треть увеличить заверенную неким политическим калькулятором норму расхода достоверных данных. Правду теперь говорят чаще, но врут не реже. Тут нет противоречия, ибо – о большем информируют. Но и сегодня за каждым случаем дезинформации чей-то корыстный интерес – ведомства, группы, отдельного лица. Ребенка наказывают за обман родителей, народ обманывают безнаказанно. За демократию в итоге выдается то, что ею не является. Неужели и в том, что касается государственной лжи, – Россия правопреемница СССР?
ТРУДНО отучить врать ребенка, но гораздо труднее – государство.
Вспомним, как власть оповещала страну о некоторых событиях Второй мировой войны, у которой нынче юбилей, – она началась 60 лет назад.
Часть этой войны – Великая Отечественная – вдохновенно написанная нашим народом страница истории. И, казалось бы, уж на этой странице можно все оставить так, как было, избежать искажений и недомолвок...
Нюрнберг, 1946 год. Здесь, а не в Берлине завершалась Вторая мировая. Виселицей для палачей. Международный военный трибунал. Что мы знаем о нем? Что и как узнавали? Официальное издание документов суда народов, включая все стенограммы допросов обвиняемых, по решению трибунала, должно было выйти на четырех языках. Вышло – в сорока двух томах – на трех: английском, немецком и французском. Русский текст полного собрания нюрнбергских откровений не появился на свет ни тогда, ни позже. Его нет по сей день. Есть лишь отдельные извлечения. Наиболее полные – в только что изданном серьезном труде в восьми книгах, рождавшемся целых 12 лет. Мукой было выпустить и восемь томов, хотя и это далеко не те сорок два, в которых представлен весь Нюрнбергский процесс, от первого до последнего слова.
Теперь, правда, в мире объявились умельцы, которым ничего не стоит, сокращая главы и сюжетные линии, довести толстовскую «Войну и мир» до размеров тургеневской «Му-му». Но даже Толстого (что тоже нереально) можно безболезненней сократить, чем нюрнбергское документальное повествование.
Сталин знал, что делал, не издав ТОГДА стенограммы на русском: не хотел говорить своему народу больше, чем тот знал. Разоблачая гитлеризм, можно было и проговориться. Уже тогда признать существование пакта Молотова и Риббентропа и секретных приложений к нему. Уже тогда сказать правду о Катыни. Но это открылось только недавно. Хотя правда была давно известна. Узница власти, она лежала где-то на полках, задыхаясь в архивной пыли, как лежали при Хрущеве и Брежневе запрещенные книги и фильмы. Власть, в целях борьбы за свою независимость от народа, похитила ее точно так же, как сейчас на Кавказе похищают людей.
Война считается законченной, когда похоронен последний погибший на ней солдат. Мы же все продолжаем, вместе с жертвами новых – по времени и существу – войн хоронить солдат и той далекой, чьи кости все эти десятилетия тлели где-то в брянских лесах или Синявинских болотах. А сколько прибавилось незахороненных и неопознанных трупов после Чечни? И о новых войнах – недомолвки, лукавая полуправда.
Начавшиеся, но не законченные войны. Ведь каждая считается законченной, когда о ней сказана вся правда. У нас же правду о войне путали с военной тайной. Вне зависимости от того, какого уровня была эта правда – солдатской или маршальской. Солдатскую упрекали в том, что это слишком узкий, окопный взгляд. Маршальская тем не устраивала, что, покушаясь на общественный оптимизм, не на том акцентировала внимание. Скажем, на массовых предвоенных репрессиях. Вышедшее в 1969 году первое издание воспоминаний Георгия Жукова, как и последующие восемь, было полно цензурных изъятий. И только к 50-летию Победы уже скончавшемуся полководцу было позволено говорить своим голосом. А сказана ли уже в наши дни вся правда о чеченской войне? Притом что официально цензуры нет. Отменена.
По сей день страна, ведущая сила в разгроме гитлеризма, не знает числа павших на Второй мировой сограждан. Америка знает каждое имя погибшего соотечественника. Англия знает. Франция знает... Чудовищна эта стремительно восходящая с годами вверх кривая наших потерь. Сначала называлась цифра 4 миллиона. Затем – семь миллионов. Потом – двадцать миллионов. Ближе к нашим дням – 27 миллионов.
От четырех до двадцати семи миллионов... Разница – более чем в двадцать миллионов. А это – вдвое больше, чем население Москвы. Это больше, чем все население Голландии, Бельгии и Норвегии вместе взятых. Это больше, чем проживает людей на целом континенте – в Австралии. Не заметить, что исчезло из жизни столько сограждан, все равно что не заметить, скажем, вдруг обезлюдевшую Москву. Не обратить внимания на вдруг опустевшую Австралию. Как это возможно – и за полвека с лишним подушно, поголовно, если хотите, не пересчитать, хотя бы с точностью до миллиона, число унесенных военным ветром? Словно бы – миллионом больше, миллионом меньше... Словно бы разыгрываются некие лоты. И выкрикивают не число погибших, а предлагаемые цены – кто больше? Как на аукционе...
Приблизительность была преднамеренной – в этом все дело. Случайно можно сказать правду. Ложь всегда продуманна. Особенно – в политике, где в отличие от медицины святой лжи не бывает. Государственное беспамятство – стратегическая линия. Правда стала у нас понятием временным или, если угодно, временным...
От народа утаивали цену его великой победы, потому что власть боялась скомпрометировать себя реальным числом потерь.
Сталин обманывал народ, зная, что ему верят. Знал аудиторию. Труднее понять логику современного обмана. Логичнее выглядело даже безудержное хрущевско-брежневское вранье: де, до коммунизма – рукой подать. Так власть информировала народ о том, как и что он должен говорить. Если спросят. Тогда правду расчленили надвое – на правду факта и правду жизни. Любой частный случай, то есть то, что видят люди, что происходит с ними, – еще не правда...Настоящей правдой, так сказать, чистокровной, породистой правдой жизни объявлялось официальное мнение.
Но сегодня та же самая власть, которая на многое открыла глаза народу, его же, демократически прозревшего, можно сказать, ею же прооперированного, то и дело вновь пытается ввести в заблуждение. То мудрит что-то насчет коробки из-под ксерокса, то, мешая одно с другим, ведет шумную кампанию за освобождение от должности генерального прокурора... И уж сущей бессмыслицей, по общему мнению, выглядят ее попытки обосновать некими интересами отечества смену премьеров с частотой времен года.
Не верят – какой смысл врать? Привыкли? Дурная наследственность? Изменилось время, но изменилась ли природа этого явления?
Да, к правде у нас всегда относились, как к порционному блюду, которое следует строго дозировать, дабы не перекормить посетителей и не отбить к нему интерес. Иногда, само собой, нечистый на руку повар мог по собственной инициативе несколько урезать положенную порцию. Это не так осуждалось, как если бы кому-то пришло в голову вдвое или хотя бы на треть увеличить заверенную неким политическим калькулятором норму расхода достоверных данных.
Правду теперь говорят чаще, но врут не реже. Тут нет противоречия, ибо – о большем информируют. Но и сегодня за каждым случаем дезинформации чей-то корыстный интерес – ведомства, группы, отдельного лица. Ребенка наказывают за обман родителей, народ обманывают безнаказанно. За демократию в итоге выдается то, что ею не является.
Неужели и в том, что касается государственной лжи, – Россия правопреемница СССР?